Архив рубрики: Тренд

Программа «300 дней»

Когда-то в СССР предлагали «План 500 дней» — масштабную стратегию выхода из кризиса. Она так и осталась на бумаге. Сегодня, в куда менее предсказуемой реальности, мы решили спросить: как выстраивать стратегию на 300 дней вперёд? и собрали управленческий опыт из разных сфер деятельности — от металлургии до музейного дела, от инвестиций до дизайна

Олег Чернов

Основатель Балтийской Металлургической Компании и генеральный директор АО «Инвестиционный металлургический союз»

Когда мы планируем на 300 дней, мы опираемся на ключевые ценности наших проектов. Именно они задают стратегическое направление.
Работа над планами начинается в сентябре: сбор инициатив, оценка ресурсов, согласование с командой и клиентами, запуск с нового года. Такой подход помогает сохранять баланс между амбициями и устойчивым развитием.
Сейчас — середина года. Подвели итоги.
Финансовая поддержка резидентов индустриального парка «Штальверк»: профинансированы ключевые проекты, внедрены новые технологии, предложены гибкие условия кредитования.
Модернизация инфраструктуры «Штальверка»: отремонтированы дороги, сети, энергоснабжение — по запросам резидентов.
Развитие Балтийского Металлообрабатывающего Кластера: проведены консультации с Фондом промышленного развития, запущены компенсации затрат на обучение персонала.
Мы адаптировались к рыночным условиям. Несмотря на спад в жилищном строительстве, наблюдаем рост в промышленном — благодаря госзаказам и спросу на локализованные решения.
На второе полугодие запланированы цифровизация парка, расширение поддержки резидентов, новые проекты с ФПП и властями.
В условиях неопределённости сохраняем гибкость. Планируем на год с помесячной корректировкой. Применяем сценарный подход, реагируем на изменения, держим финансовые резервы, диверсифицируем источники.
Главный ресурс — люди: команда, клиенты, профессиональное сообщество. Мы поощряем обмен мнениями, используем площадки КТПП и РСПП. В кризис важно сочетать анализ и действия. Фокусируемся на реальных запросах, быстро перераспределяем ресурсы.
Технологии — часть стратегии. Используем аналитику для мониторинга логистики, обратной связи, сценарного моделирования. Работу с клиентами автоматизировали через Bitrix24. Перешли на локальные ИТ-решения, тестируем ИИ для анализа данных. Это даёт скорость и прозрачность.
Придерживаемся управленческих принципов, которые не меняются. Мы инвестируем в рост сотрудников, создаём условия для раскрытия потенциала.
На базе АО «ИМС» создан частный венчурный фонд — экспертиза, инфраструктура, партнёрство. Работаем с молодыми предпринимателями, поддерживаем их проекты.
Ответственность перед партнёрами: делимся опытом, участвуем в проектах, разделяем риски. Это больше, чем инвестиции — это сообщество.
Технологии меняются, а доверие и взаимовыручка остаются. Именно это делает бизнес живым.

Виталий Багаманов

Директор калининградского филиала «БКС-Премьер»

Директор калининградского филиала «БКС-Премьер»
и президент Балтийского Делового Клуба (БДК)
У компании есть долгосрочная стратегия и годовой план. Пятилетний стратегический цикл, ориентированный на долю рынка и числовые показатели, завершился в 2022 году.
Сейчас — новый этап, в условиях быстро меняющейся среды, когда планировать точные цифры на годы вперёд сложно. Основной фокус стратегии — выстраивание рабочей модели с учётом реальных возможностей и ограничений.
Отрасль всегда была на передовой технологий и новых продуктов. Сегодня это особенно актуально: внедряется искусственный интеллект — и во внешнем взаимодействии с клиентами, и как внутренний инструмент развития.
Главное отличие Балтийского Делового Клуба — горизонтальная структура. Любой член клуба может предложить идею мероприятия. Если она находит отклик у других, инициатива включается в план и реализуется.
Годовой план формируется традиционно — утверждается на общем собрании в июне. В его основе лежит стратегическая сессия: мы сверяем ожидания с реальностью, определяем приоритеты и источники финансирования.

Михаил Ленько

Сооснователь студии Line Design

Мы в студии строим планы не на 300 дней, а максимум на квартал. Причина в том, что у нас творческий подход к работе. Всё идёт от текущего момента. Есть цели на ближайшие месяцы, например, на лето. Проекты появляются по ходу.
Мы не делаем глобального планирования. Настоящее формирует будущее. Главное быть в гармонии с тем, что происходит. Если хочется попробовать новое, то пробуем. Эксперименты — наша основа.
У нас есть четыре принципа:
— делаем то, что интересно;
— не идём против себя;
— работаем так, как комфортно;
— честность.
Планировать на год в нашей сфере — это иллюзия контроля. Всё равно окажешься там, куда приведут обстоятельства. Настоящая стабильность не в планах, а в честной работе.
Из ближайших изменений — хотим открыть студию в Петербурге. Мы работаем уже девять лет. Ценим каждого как личность. Смотрим на человека, а не только на навыки, поэтому у нас сплочённая команда и нет текучки кадров.
Наш подход — не стратегический. Он творческий и пока отлично у нас работает.

Андрей Карасик

Глава «Юнайтид Консалтинг»

При планировании на 300 дней вперёд я сначала чётко определил долгосрочные цели и задачи. Это дало ясное понимание, куда движемся и чего хотим достичь. Учёл важные даты и события — праздники, дедлайны, ключевые этапы проектов — чтобы ничего не упустить.
Оценил доступные ресурсы: финансовые, человеческие, материальные. Это помогло понять, что именно потребуется для достижения целей. Важно было выявить потенциальные риски и разработать стратегии их минимизации. Так я подготовился к изменениям рыночной ситуации и законодательства.
План получился гибким. Разбил его на достижимые этапы с конкретными сроками. Это упростило контроль прогресса и поддержало мотивацию. В процессе регулярно отслеживал выполнение шагов, чтобы вовремя вносить корректировки.
Мы обсуждали идеи всей командой — это повысило вовлечённость и ответственность.
Провёл анализ рисков — как внутренних (например, нехватка ресурсов, изменения в команде), так и внешних: колебания рынка, экономическая нестабильность, новые законы. Составил матрицу рисков, оценил их вероятность и влияние. Так удалось выделить критичные и проработать для них конкретные сценарии действий.
Заранее заложил резерв: например, отложил свою премию за 2024 год на случай кассовых разрывов. Внедряется (хотя пока не без сопротивления) система мониторинга ключевых показателей — чтобы отслеживать реализацию плана в реальном времени и оперативно реагировать на отклонения. Это помогает не только справляться с рисками, но и предвидеть их.
Команда всегда в курсе. Поддерживаем открытое общение: любой может сообщить о проблеме. Вместе читали книги Максима Поташёва про командную работу и клиентоориентированность. Я прошёл обучение продажам у Андрея Голованова и сам обучил команду.
Главное — комфортная и открытая рабочая среда. Уютный офис, хороший кофе и чай, всегда есть печенье. Повышение квалификации происходит за счёт компании.
Технологии — один из ключевых инструментов. Автоматизация рутинных задач экономит время и снижает количество ошибок. Используем софт для управления проектами. Он помогает планировать, соблюдать сроки, распределять ресурсы, взаимодействовать внутри команды.
С аналитикой пока сложнее — этим занимаюсь лично. Данные применяются для расчёта KPI и премий. В будущем, надеюсь, сможем лучше понимать предпочтения целевой аудитории на основе накопленной информации.
Вот уже 17 лет у нас работает система признания успехов — как материальных, так и нематериальных. Для меня как управляющего неизменен один принцип: комфорт сотрудника. Если человеку некомфортно и мы не можем это изменить, то правильнее помочь ему найти место, где комфорт будет. Это не просто забота, а шаг к тому, чтобы стать лучшим работодателем в России.

Камиля Байдильдина

Директор калининградского филиала Государственной Третьяковской галереи

— Какие ориентиры вы используете при планировании на 300 дней вперёд?
— Для музея 300 дней — не горизонт, а, скорее, тактический этап. Как разминка перед марафоном. Мы живём более долгими циклами: минимальный горизонт планирования музейной деятельности составляет три года, а по сути — бесконечность.
Летом 2025 года посетители увидят первую масштабную экспозицию, которая откроет калининградский филиал Третьяковской галереи — «Пять веков русского искусства». А мы уже работаем над следующими выставочными проектами. Наша команда заранее знает, что будет экспонироваться в музее до 2028 года. Не буду раскрывать тайну, но Калининград ждут мощные выставки федерального уровня.
— Какие конкретные решения уже приняты как часть этого плана?
— До открытия филиала была готова выставочная концепция и дизайн залов, продуманы все зоны: книжная гостиная, отличная программа в кинотеатре, атриум для коворкинга, лаунж-зона.
Главное, мы нашли партнёров, настоящих единомышленников. Сейчас наблюдаем кульминацию многолетней работы. Финальный монтаж выставки, отладка систем безопасности, запуск рекламной кампании. Всё, что задумано, воплощаем в жизнь, чтобы музей распахнул двери в ближайшее время.
— Как вы учитываете нестабильность и риски 300-дневного горизонта?
— Стараемся работать по принципу «действительность вариативна». Мы готовы к любым сценариям. Как правило, у нас есть в запасе и сценарий «Б», и план «В». Есть чёткий скелет, конструкт — это наши выставки, постоянные экспозиции, экскурсионные программы. Мышцы, то есть события, партнёрские проекты, можем адаптировать под обстоятельства. Команда проводит мозговые штурмы, отрабатывая возможные кризисные сценарии. Это позволяет сохранять фокус на главном — создании музея.
— Какие форматы наиболее востребованы?
— Знаете, тут мы как первопроходцы: калининградская публика пока во многом terra incognita. И мы очень хотим познакомиться с нашей аудиторией поближе.
Во всём мире тренд на доверительный разговор, сторителлинг, вовлечение и соучастие зрителя, включение в жизнь музея. Уже сейчас видим большой запрос на «истории» — кураторские показы, медиаторские экскурсии, кинолектории, книжные клубы. Поэтому делаем акцент на параллельных с выставками программах.
Цифровые аудиогиды, лаборатории творчества, перформативные и интерактивные форматы будем пробовать и смотреть, что откликнется.
— Какие цифровые инструменты внедряете в экспозиционную деятельность?
— Любое наше новое выставочное пространство сначала целиком рождается в цифре: виртуальная развеска, световой дизайн, цветовые решения. Активно осмысляем тренд на сближение искусства, науки и технологий, включая искусственный интеллект. Хотим не просто «внедрять», а вести содержательный диалог с этими технологиями. Внедряем систему электронных билетов с тайм-слотами. Кроме того, в планах онлайн-трансляции ключевых событий.
— Какие партнёрства — частные, грантовые — вы считаете стратегически важными?
— Исторически Третьяковская галерея — детище мецената Павла Третьякова, благодаря которому мы имеем возможность восхищаться коллекцией шедевров русского искусства. Прямо сейчас активно работаем над созданием Попечительского совета филиала галереи в Калининграде и приглашаем лидеров регионального бизнеса, которые хотели бы войти в историю рождения нового музея. Партнёрство с органами государственной власти, бизнесом и грантодателями глубоко интегрирует музей в экономическую и социальную ткань Калининградской области. Государственное финансирование обеспечивает базис, гранты дают возможность для экспериментов и социальных инициатив, меценаты и Попечительский совет предоставляют ресурсы для уникальных проектов.

Инга Фиронова
Фотографии из архива редакции
и предоставлены героями публикации

Моя публика идёт со мной по улице

Владимир Кацман и Любовь Антонова поговорили о том, каким способом известный бизнесмен и меценат разнообразит своё внутреннее и внешнее пространство и создаёт вокруг новую среду

За многие годы нашего знакомства о чём только мы не делали интервью — о бизнесе, джазе, урбанистике. О политике не делали. Сегодня я бы хотела поговорить о том, как ты радикально, как мне кажется, изменил самопрезентацию. Моя гипотеза состоит в том, что за этим кроется содержание, как у любого человека, склонного к творчеству. Все, кто с тобой знаком, знают, что ты владеешь многими талантами, от музыки до умения жить красиво и интересно. Я бы хотела, чтобы мы попробовали разобрать внутренний мотив к тому, что стало твоим внешним проявлением. Образ стал другой радикально…

— Подожди, до радикального я ещё не дошёл. Если выскочу на сцену в китайском халате шёлковом и распахну его… Тогда да, тогда радикально.

— Значит, не радикально. Хорошо. Чем тебе вообще интересен этот мир? Мир моды, стиля, нестандартных визуальных решений.

— На самом деле всю мою жизнь я был модником и стильником. Например, прекрасно помню свой светло-бежевый выпускной костюм на вечере 23-й школы Грозного. У всех были черные, а у меня светло-бежевый, двубортный. Он долго потом висел на вешалке в шкафу. У меня есть, дай Бог ей здоровья, двоюродная сестра Инна. Она долго жила в Кёльне со своим мужем Серёжей. Потом он погиб в автокатастрофе, после она переехала в Москву. Инна давала мне шмотки на продажу. Я в школе продавал, в 10-м классе. Мои первые джинсы Mustang с меня сняли чеченские бандюки на Грозненском водохранилище. Отдал? Конечно, они с ножами были.

— Это была реальная ценность для нас тогда, в Советском Союзе. Мои первые джинсы, купленные у фарцовщика в Питере, были Wrangler. Как их не помнить.

— Легендарная вещь. В 70-е годы было модно носить джинсы. Было модно слушать «Битлз», «Роллинг Стоунз» и других музыкантов. Они все были в джинсах. И эта субкультура развивалась и в России тоже. Конечно, по-разному. Конечно, сначала среди тех, кто себе мог позволить, а кто это? У меня был московский приятель, у него цековские родители за границу ездили, привозили шмотки. Нет, шмотки — плохое слово. Я уважительно отношусь к тому, что меня окружает. Но западные ценности, от которых мы сейчас пытаемся отказаться, но никак не получается, проникали. Похожим на других быть мне никогда не хотелось. А когда появилась свобода выбора, когда всё это хлынуло, мы поняли, насколько были уязвимы в смысле не просто моды, а даже быта. Сорок сортов сыра в магазине вызывало какой-то дикий восторг.

— Тогда началось безграничное потребление?

— Когда появилась возможность, да. А когда я десять лет работал в нефтяной промышленности в Грозном, особо стилем и модой не увлекался.

— В Калининграде вы с партнёрами создали очень успешную торговую сеть «Виктория». Ты старался в то время выглядеть как?

— В бизнесе я с 1992 года. В тот момент принял для себя решение и всегда ходил в черном костюме и белой рубашке, хотя этого не требовалось в нашем первом смешном офисе в мореходной школе. Это такая моя заявка была. И я уже мог себе позволить купить недельку белых рубашек и пару костюмов.

— Это была такая метка? Вроде того, что «я тут серьёзно бизнесом занимаюсь»?

— Да, это было моё восприятие мира. Видел себя в этой картинке в таком виде. Часто говорю, что существует два вида деловых людей. Одни — это бизнесмены, а другие — предприниматели. Предприниматели предпринимают в любой области для зарабатывания денег. А бизнесмены бьют в одну точку. Мы были бизнесменами всегда, до конца «Виктории», делали лучшую компанию, насколько это возможно. А не просто сегодня торговали бананами, а завтра водкой, а послезавтра стройкой занимались, коль это выгодно.

— А скажи, костюм для тебя был мундиром? Этакой табелью о рангах?

— Я называл его спецовкой. Это спецовка была, конечно. Хотя и статус исполнительного директора «Виктории» костюм придавал. Иду, например, к главному архитектору города того времени, а у него помощница. Она рассказывала, что когда я заходил в мэрию, женщины говорили: «От него пахнет деньгами».

— До какого уровня костюмов ты дошёл?

— До костюмов, сшитых по индивидуальным меркам. Я не сразу расстался с униформой бизнесмена, около сорока костюмов в моей коллекции есть и сейчас.

— Грубо говоря, ты снял спецовку, когда вы феерично продали «Викторию». И что ты почувствовал?

— Расправил крылья. У нас же Николай Власенко звездой был, публичным лицом компании, а мы с Александром Зарипко — рабочими лошадками. Он был гениальный бизнесмен, а я занимался хозяйством, как Паниковский.

— Слышу ревность?

— Нееет, констатирую факт. Когда мы продали компанию с более-менее приемлемым результатом, у меня действительно расправились крылья. Почувствовал, что могу делать буквально всё. Многие виды бизнеса, связанные с услугами, стандартизированы и формализованы. Мы заказывали исследования ученым, они ходили за носителями компетенций, писали маркетинговые стратегии, разрабатывали брендбуки, чтобы масштабировать бизнес. После я начал заниматься сервисом, ресторанами, где тоже стандарты должны быть. Но почему публичных компаний ресторанных мало? «Макдональдс» с его 60-миллиардными оборотами и 30 тысячами ресторанов по всему миру, ещё парочка. Потому что ресторан создаётся на кончиках пальцев, это постоянные настройки ручные. Это позволило всколыхнуть во мне мою креативную составляющую. Так же возник ежегодный джазовый фестиваль, после концерта на один из моих дней рождения, я сказал Андрею Левченко, ну что, брат, давай замутим фестиваль.

— Но мало же креативных идей, нужны возможности.

— Знаешь, самое главное в жизни, — и мы всегда так делали, — это сама идея.

— Ты же всегда говорил, а я тебя цитировала, что если идея не будет зарабатывать, она помрет.

— Да, но надо убедиться в этом, а значит, сначала нужно её создать, эту идею. В бизнесе важно уметь сказать «нет». Не тащить его, типа «бросить жалко и нести тяжело», а отказаться, если не сработало. Конечно, идея потом обрастает бизнес-проектами, концепцией и прочим. Про фестиваль мне сразу говорили, что джазовый фестиваль не может быть прибыльным, может быть просто благотворительностью. Но мои друзья помогли нам деньгами, — я всегда свои идеи умел продавать — потом бюджет помог, и в этом году будет девятнадцатый джазовый фестиваль. Ты можешь себе это представить?

— Я-то могу, а ты мог представить?

— Нет, конечно. Сейчас под постами в соцсетях я подкладываю под свои стилизации и луки рассказ об исполнителе, выступавшем когда-то на фестивале, играет его музыка. Идея очень откликается аудитории.

— Как началась твоя фешен-мания?

— Мы много ездили, открывали мир. Как сейчас помню, New Era, французский бренд, кажется, уже почивший. Его магазин я посетил в Париже, показался интересным. Так и началось, потому что желание одеваться стильно во мне всегда сидело, я всегда мог выйти на люди нестандартно.

— А что ты чувствуешь в такие моменты? Нет стеснения? Ты можешь думать, что это будешь выглядеть смешно? Или: это не по возрасту. Сомнения испытываешь?

— Всегда. И сейчас у меня есть сомнения и опасения, потому что мы же с моим вечным другом Андреем Сединым прёмся по городу. А ситуация сейчас такая, что можно и нарваться. Поэтому ходим днём. Но никогда такого не случалось. Никогда. Люди улыбаются. Подростки говорят: «Нам нравится ваш лук», подходят, разговаривают. Я наставляю, показываю. Селфи делаем.

— Тоже стала обращать внимание, что горожане чаще говорят друг другу приятное: «О, классный лук!» «О, крутые кроссовки!» Мне кажется, это маленькая, но важная вещь — доброжелательность, вежливость.

— Согласен, начинает зарождаться другая городская культура. Больше и больше людей обращают на меня внимание. Да, они стесняются, стесняются что-то сказать. Да, они не понимают. Но я вижу, что женщины улыбаются. Даже внутренне. Часто ловлю на себе взгляды: он обернулся посмотреть, не обернулся ли я. В этом чувствую свою миссию. Не идти в мейнстрим, не двигаться по течению. Тот же джазовый фестиваль, кроме музыки, несёт городскую эстетику, модный вайб. Шляпы, наряды, девушки, парни очень интересные — и внешне, и внутренне, и по настроению.

Кстати, я задумался на тему нашего интервью и понял, что опять занимаюсь тем, что формирую среду. Расскажу. Мы были дистрибьюторами «Ферреро Роше», основной их продукт и самый ликвидный был киндер-сюрприз. Как-то они нам говорят, хотите три машины яиц? А мы знали, что это гарантированная продажа. За это, говорят, берёте машину «Тик-Така». Мы говорим, да на кой нахер он нужен, мы его не продадим никогда. Они говорят, это наш новый продукт, мы его так продаем. Этот «Тик-Так» долго забивал нам склады, но постепенно стал очень популярен. Таким образом «Ферреро Роше» как бы продавливала рынок. Есть такое выражение в бизнесе: или рынок под продукт, или продукт под рынок. Так вот, я сейчас создаю рынок под продукт моих луков. Все говорят, Кацман с ума сошёл, что он делает? Ну ничего, ничего. Александр Васильев, историк моды, сказал, что стиль — это то, что ты в молодости себе придумал и всё время этого придерживаешься. А что делаю я? Ломаю этот стереотип.

— Знаю по практике в модном журнале, что сломать такой стереотип крайне сложно. Практически невозможно. После самых удачных экспериментов с внешностью человек возвращается к привычному себе, к привычным себе образам. Как у тебя получается этого избегать?

— Сознательно мой костюм на школьный выпускной вечер мне купила мама. Моя еврейская мама приветствовала мою непохожесть на других. Генетически мы все из советского прошлого, очень похожего на северокорейское настоящее.

— Почему в мире моды не существует ни одного знаменитого русского бренда? Бренд водки есть, бренд Калашникова есть, Юра Борисов появился. Что надо сделать — и надо ли — чтобы появился модный русский бренд?

— Не хочется никого обижать, начиная с калининградских участников этого процесса, заканчивая Москвой, Питером и городами-миллионниками. Но, по большому счету, русская фешен-индустрия представляется как междусобойчик. Дизайнеры прекрасно сосуществуют со стилистами, блогерами, инфлюенсерами, которые помогают раскручивать их бренды. Заходил в трёхэтажный Lime в Москве на Кузнецком Мосту. Там стилисты и блогеры рассуждают, как все офигенно и классно, а сами при этом в Balenciaga. Для того чтобы быть по настоящему креативным, нужно находиться в креативной среде, свободной от ограничений и предрассудков. К сожалению, мы все рождались в одних и тех же условиях, чтобы из этой среды вышел по-настоящему креативный человек. Сомневаюсь, что это возможно. Должно пройти очень много времени. Понятно, что есть два варианта ответа. Первый — а как же Слава Зайцев? Или Валентин Юдашкин? В Советском Союзе их продвигали и воспринимали, скорее, как прикол, как возможность хоть немножко за железный занавес заглянуть. Поэтому яйца в костюмах, кокошники и соборы на голове — это исключение, витрина для Запада. Второй ответ — Гоша Рубчинский. Уличная одежда, отражающая 80-е и 90-е, босяцкий стиль пацанов — не моя эстетика. Но я понимаю, почему это было круто. Сейчас Рубчинский в России пытается возродить свой бренд после Comme des Garçons, коллаборации с Adidas и Канье Уэста. Ну, все знают эти истории. Дай Бог ему здоровья.

У меня была идея создать фестиваль моды и стиля в Калининграде. Пока не получается, я эту историю отложил. А в своих предпочтениях сосредоточен на гениях — покупаю вещи от Алессандро Микеле, Пьерпаоло Пиччоли, Демны Гвасалии, Миуччи Прада. JW Anderson со своей маркой и его работой в Loewe ушел в Dior. Будет интересно посмотреть, как он перестроит и переродит великий бренд. Покупаю даже их винтаж, потому что за тридцать лет на рынке они много чего наваяли невероятного.

— Крутое погружение в тему. Объяснишь, что на тебя производит самое сильное впечатление?

— Алессандро Микеле 20 лет проработал в Gucci. Когда он стал креативным директором этого бренда, за два с половиной года сумел поднять годовой оборот компании с 3 миллиардов до 10 миллиардов долларов. Вот это я понимаю, талантище. Да, я его фанат и скупил всё, что оставалось на рынке из коллекции Gucci & Adidas. И не могу налюбоваться. И всё время ношу. Это будет вечная коллаборация! Она переживёт нас всех.

— Ты тратишь колоссальные деньги на одежду и аксессуары?

— Моя коллекция одежды стоит несколько миллионов долларов. Видишь ли, я жаворонок, просыпаюсь рано, беру в руки телефон, просматриваю каталоги на сайтах, ставлю галочки, отсылаю — и понеслась душа в рай. Потом вещи выкупают специальные люди и отправляют мне. То есть это процесс, который захватывает, отвлекает от нынешней жизни. Потому что, если всё время слушать новости из Израиля, можно рехнуться. Заложники, дети, гуманитарка. Защитная реакция такая у меня…

— Где это носить?

— Да везде! Вот начинается утро, я встаю, захожу в гардероб, смотрю на мои любимые вещи, думаю, каким я сегодня пойду на работу. Причем многие, не в укор будет сказано, только верхней одеждой занимаются. Я начинаю стилизацию от трусов, которых у меня тоже до… [много]. И разных брендов, из разных стран. И носков. Потому что я это делаю для себя, а не для окружающих. Мне кайфово от этого.

— А дальше? Думал, что делать с этим активом?

— Надо что-то предпринять, мне уже некуда это девать, два этажа занимает одежда. Устроить ресейл, что ли. Собрал 180 килограммов вещей и отправил своему, ещё институтскому, другу в Минск. Как-то странно, он говорит, что всё подошло. Хотя у него рост 180. А у меня короткие еврейские ашкеназские ручки. Но я действительно доволен. Поэтому один из вариантов — раздать.

— Можешь ли ты второй раз появиться в одном и том же аутфите?

— Исключено. Вещи могут повторяться, но весь образ — нет. Я говорю моим коллегам, что могу десять лет каждый день приходить на работу в другой одежде, в другом стиле и в другом бренде.

— Очень интересная мысль про то, что ты создаешь вокруг себя среду. Тебе важно было бы находиться в похожей на тебя аудитории, равной тебе по визуальной креативности? Где ты её в Калининграде находишь?

— Повод не важен на самом деле, хотя торжественные мероприятия у нас бывают, но даже туда я всегда приходил отличным от других — в бабочках, шапочках, шляпах. Такие события в Калининграде по пальцам пересчитать одной руки, к сожалению. Поэтому продвигать моду и стиль в Калининграде можно везде. Стильные и модные люди есть не только на Патриарших прудах в Москве или на Рубинштейна в Питере. Моя публика на улицах, и мне это нравится. А мои музеи — это Дубай-Молл, самый большой в мире, 650 тысяч квадратных метров, и Молл Эмирейт, поменьше, но в 10 минутах от отеля.

— Какая сумма максимальная, что за раз потратил?

— Ну, где-то 40 тысяч долларов.

— Есть тормоза? Когда и что тебя может остановить?

— Когда деньги закончатся. Но не в физическом смысле. У меня есть обязательства. Вообще, самое главное в жизни мужчины — это обязательства. Их надо выполнять. Помню, смешная история в Риме была. Моя жена, сын, подруга жены встали утром и поехали смотреть фрески Микеланджело в Ватикане. А я, естественно, на Виа дель Корсо пошел. В свои музеи. И когда мы вечером в отеле встретились, они были такие одухотворённые и возбуждённые, под большим впечатлением. Так и я такой же был! Такой же возбуждённый и под впечатлением вместе с этими огромными пакетами из бутиков.

— Сколько времени занимает твой утренний гардероб? Можешь ли ты вернуться и переодеться?

— Два часа занимает. Я же перфекционист, если на мне что-то будет выбиваться, по моему ощущению, хоть ненамного, я вернусь и переоденусь.

— Твоя бурная активность в соцсетях под слоганом «Не мода, а стиль» чем тебя мотивирует?

— Интересный процесс. Прям серьёзно втянулся. Уже говорил, что мой принцип в бизнесе всегда бить в одну точку. Не думая о зарабатывании денег. Так было даже тогда, когда их не было. Деньги придут потом.

— Так зачем всё-таки?

— Ну, во-первых, у меня есть группа ребят, которым я плачу за работу, как минимум, у них есть мотивация. Допустим, они будут получать вознаграждение за каждую тысячу подписчиков. Во-вторых, встать на беговую дорожку в пять утра на берегу моря, когда там нет туристов и рыбаков, тот ещё опыт. Двенадцать луков, переодевание на ветру, после очередной съёмки я даже заболел.

— То есть, я правильно понимаю, ты хочешь получить аудиторию инфлюенсера, скажем, на миллион подписчиков? Чтобы что? Есть для тебя антагонист в этой сфере?

— Да, и он меня бесит, продавая свою фарфоровую улыбку. Как будто бы все устали, а он предлагает улыбаться и идти по жизни легко.

— А ты в противовес что предлагаешь?

— Значит, скажем так, что я никогда не буду говорить людям и предлагать линию поведения, которая противоречит реалиям. Я просто промолчу. И моё строительство синагоги, и мой аккаунт с этой одеждой — это всего лишь защитные механизмы. Я не хочу быть в политике, не хочу говорить людям: «Улыбайтесь». Но я интересно одеваюсь, показываю, как можно выглядеть и жить довольным собой. И они улыбаются!

— А когда ты получишь аудиторию в миллион, что произойдёт?

— Ой, не знаю, но, наверное, я выйду к этим людям и скажу, а пошли вы все [лесом]. И на этом закончу свой день.

Фотографии Александра Любина

Кадровый партнёр для области и страны

2VfnxwpdAPr

27 лет Калининградский бизнес-колледж успешно готовит профессионалов для предприятий и организаций Калининградской области и всей России, используя передовые методики и современные технологии обучения

Передовые подходы к обучению

Калининградский бизнес-колледж выделяется инновационным подходом к образованию. Преподаватели понимают важность практического опыта и активно внедряют проектные методы обучения, а также применяют уникальную образовательную технологию продуктного подхода, разработанную в колледже. С первого курса студентов погружают в будущую профессию, а освоение навыков происходит через разработку и реализацию реальных проектов. Студенты взаимодействуют с предприятиями региона, проходят стажировки и практику непосредственно на производстве.

Партнёрство с бизнесом

Одно из ключевых направлений работы колледжа — тесное сотрудничество с ведущими предприятиями региона. Это позволяет учитывать актуальные потребности рынка труда и адаптировать образовательные программы под реальные запросы работодателей. Многие компании ежегодно участвуют в оценке дипломных и курсовых работ, формировании учебных планов и корректировке содержания обучения.

С 2015 года Калининградский бизнес-колледж активно взаимодействует с Калининградской торгово-промышленной палатой (КТПП). За годы сотрудничества палата оказала значительную поддержку колледжу, вовлекая студентов в разнообразные проекты и профессиональные события. Для студентов были организованы практики и стажировки в разных комитетах Палаты. Представители КТПП принимают участие в качестве членов жюри в проведении профессиональных конкурсов для студентов.

Педагоги-наставники-эксперты

Качество образования в колледже обеспечивают высококвалифицированные преподаватели — действующие специалисты компаний и организаций, обладающие солидным опытом в своих сферах. Это даёт студентам не только теоретические знания, но и практические навыки.

Подтверждение лидерства

Колледж является постоянным и активным участником профессиональных конкурсов. И единственный в регионе имеет награды всех достоинств Национального чемпионата «Молодые профессионалы». КБК дважды входил в топ-100 лучших образовательных организаций СПО Российской Федерации движения «Молодые профессионалы». Отмечен Дипломом Торгово-промышленной палаты Российской Федерации. В прошлом году стал одним из победителей Всероссийского конкурса «Бренд колледжа».

Калининградский бизнес-колледж — это не просто образовательное учреждение, это стратегический партнёр для бизнеса, обеспечивающий регион профессиональными кадрами высокого уровня.

«Мы слышим запросы региона! Колледж совместно с работодателями разрабатывает образовательные программы, оперативно адаптируя их под актуальные потребности бизнеса»

История колледжа началась в 1998 году. В первом наборе было всего 109 студентов по трём специальностям: гостиничный сервис, менеджмент и банковское дело. Первый выпуск состоялся в 2001 году. В 2005-м колледж прошёл процедуру государственной аттестации и аккредитации Рособрнадзора, и к тому времени подготовка шла уже по семи направлениям. Сейчас колледж обучает студентов по 17 востребованным специальностям.

В 2016 году колледж переехал в собственное здание на улице Судостроительной. В этом году будет открыт второй учебный корпус, строительство которого велось четыре года.

- 27 лет готовим кадры для региона и России
- Более 3 500 выпускников
- 1 660 студентов обучается в 2025 году

Калининградский бизнес-колледж — здесь профессионалы готовят профессионалов!

Текст и фотографии предоставлены компанией

Реклама. АНО ПО КБК, ИНН: 3904048040

Не надо спасать русский язык

В мае правительство утвердило список словарей, на которые теперь опирается государство в образовании, рекламе и делопроизводстве. Что это значит для публичной речи? «Королевские ворота» поговорили с лингвистом Максимом Кронгаузом, профессором РГГУ и Института русского языка имени А. С. Пушкина. Разговор вышел далеко за рамки темы: от запрета мата и «можно пожалуйста» до голосовых сообщений и угроз языку со стороны ИИ

— На днях правительство утвердило список словарей, “фиксирующих нормы современного русского литературного языка при его использовании в качестве государственного языка Российской Федерации”. Ваши прогнозы, насколько эта мера повлияет на изменение качества публичной речи?

Надеюсь, что повлияет не сильно. Если строго придерживаться правил, то это катастрофа, это замедляет развитие языка. Конечно, когда мы говорим о чиновниках и государственном языке в их устах, принятая мера не так страшна. Но под ограничения, получается, попадает и реклама, и театральная речь, и кино — и это чудовищно, потому что авторы не могут экспериментировать. Они должны использовать строго те слова, которые есть в словарях. “Не тормози — сникерсни” уже представить себе невозможно.

— То есть этот указ, он не о грамотности?

Нет, не о грамотности. Может быть, какие-то благие намерения были, но мы знаем, чем заканчиваются благие намерения, это фактически ограничение нашей креативности.

— Подаётся это всё как защита русского языка.

У меня слово “защита” всегда вызывает вопрос: от кого мы защищаем? Получается, от нас – от носителей русского языка. Кто внедряет заимствования? Вы думаете, шпионы из Японии суши нам принесли? Нет, это мы сами используем новые слова и иногда играем в них. Идея защиты языка, она кажется очень выгодной для самопродвижения некоторых депутатов. Спасать не надо. Русский язык вполне благополучен. Можно помогать, можно поддерживать, можно и нужно издавать словари. Но вот эта борьба с врагом, она, конечно, чрезмерна и вряд ли чем-то поможет.

— Но утверждённые словари, они же ещё и фиксируют норму, делают её обязательной.

Это другое дело, это прекрасно. А как наказывать? По закону о русском языке, если человек неправильно поставил ударение, то что делать? Штраф? Ну можно, наверное, но тоже странновато. Если человек говорит вклЮчит (так говорит подавляющее большинство людей моложе сорока лет), а правильное ударение включИт, то всех штрафовать, кто вышел на трибуну и где-то в культурном пространстве отметился? Одно дело регламентировать речь дикторов или ведущих, но если, скажем, в спектакле персонаж из какой-нибудь не очень образованной среды говорит неправильно – что, отменять спектакль, штрафовать? За что? Ошибка в речи — способ описания героя, его характеристика. А где сказано, что это можно?

— То есть прогнозы ваши…

Прогнозы мои, что это не будет исполняться так строго. А если будет, то мы узнаем об этом из судебных решений.

— Если по 10-балльной шкале, то как бы вы оценили уровень речевой агрессии в России и на сколько баллов мы вежливы?

Уровень агрессии сильно повысился. Конечно, это не научное высказывание, но я бы считал, что агрессию можно поставить близко к максимальной отметке, восемь или девять. В интернете всегда было много агрессии, поэтому трудно сказать, стало ли больше. А вот, скажем, основные публицистические и политические передачи, они, конечно, градус увеличили. Что касается вежливости, мне кажется, дело не в больше-меньше, она переосмысливается. Этикет переосмысливается. Упрощается общение, для молодых людей уже не обязательно использовать некие знаки вежливости, скорее они будут молчать в тех ситуациях, когда мы благодарим или извиняемся. Это заметно, кстати, в общении с искусственным интеллектом, где столько вежливости не нужно. Зачем я буду говорить ИИ “не можешь ли ты или не можете ли вы (ещё чуднее выглядит) ответить на вопрос”? Мы задаём вопрос — и всё.

— При этом наша вежливость приобретает какие-то причудливые формы или не соответствующие норме — например, “можно пожалуйста”.

“Можно пожалуйста” — это очевидное влияние английского языка, где please используется во многих конструкциях. То есть возникает такой смешанный этикет. Плохо это или нет? Лучше, конечно, сохранять свой этикет, но мы не всегда можем защититься от так называемого глобального влияния.

— Многих бесят подобные конструкции в речи молодёжи.

Меня, как лингвиста, не бесит ничто, я наоборот всё люблю. Чем более бесячее, тем более интересное. Как носителя языка… не то чтобы меня бесит, но я к человеку могу относиться хуже, потому что он использует то или иное слово.

— Какое?

Я не люблю бытовой мат, хотя к мату отношусь с огромным интересом, это очень любопытная системная вещь, но в жизни он мне не нравится.

— Если не ошибаюсь, вы как-то говорили о том, что русский мат нужно защищать.

Не совсем так. Есть две тенденции: одна — снять все запреты, а другая, наоборот, категорически запретить и обложить штрафами. Я считаю, что снять запреты, то есть якобы помочь мату, — вот эта тенденция его уничтожает. Мат питается запретами. Мат — это преодоление запрета. Едва ли такой подход можно назвать защитой, но я считаю, что отменять запреты не надо. Какими они должны быть, можно обсуждать. Скажем, для печатных изданий штрафы — вполне разумная мера. Надо ли запретить мат вообще? Вычеркнуть из языка? Мне кажется это невозможно и даже не нужно, потому что всё равно он в устной речи сохранится, как сохранялся все эти века. Но подчеркну, как носитель языка я его практически не использую и не очень люблю. Если в кафе за моей спиной матерятся, мне это неприятно.

— Если вернуться к теме искусственного интеллекта, вы видите в нём угрозу для речи?

Пока влияние ИИ на нас не такое большое, но угроза, безусловно, есть. Самое страшное, что он забирает наши компетенции. Человек, умеющий красиво говорить или писать, всегда имел определённое преимущество и в иерархии образованных людей он вставал довольно высоко. Этому умению мы учили в университетах. Сейчас всё бессмысленно, потому что, если ты даёшь студенту задание сочинить текст, он передоверяет его искусственному интеллекту. А что дальше? Если человек передоверяет какие-то свои умения и навыки, то он скорее всего их потеряет. Вспомните, как произошло с калькулятором. Я, например, очень любил устный счёт, считал в голове, быстро получал результат и гордился этим. Появился калькулятор — и как-то уже глупо считать, я скорее нажму несколько кнопочек — и всё, навык потерян. С ИИ то же самое. Я могу начать перепоручать ему какие-то рутинные, неприятные мне действия, а потом могу передоверить творческие задачи — и это уже жульничество в каком-то смысле: я выдаю за свой текст, который написан или отредактирован не мной. А отсюда и разные социальные проблемы. Скажем, мы теряем роль писателя — чрезвычайно уважаемую роль в обществе. К кому мы будем обращаться за советами, к искусственному интеллекту? Непонятно. И это первая огромная проблема. Вторая, менее заметная, состоит в том, что ИИ для многих становится важным собеседником, а для некоторых – единственным. ИИ начинает активно общаться с детьми. Фактически это означает, что ИИ влияет на их речь, потому что мы всегда подстраиваемся под собеседника, чтобы понимать друг друга. Какие-то темы в нашем общении табуируются, какие-то обсуждаются в определённом ключе. В этом я вижу большую угрозу, которая пока только воображаемая, но в ближайшее время, думаю, будет актуальна.

— Психологи говорят, что наше мышление уже не клиповое, а гифковое. Интернет нас “отупляет”?

Интернет принёс нам новый тип речи, новый тип языка. За тысячелетнюю историю человечество выработало две формы: устную и письменную — а в интернете появилась некая гибридная форма, она в основном письменная, но при этом используется не для длинных высказываний, а для болтовни, то есть для того, что раньше было закреплено за устной речью. При этом классическая письменная речь недостаточна для разговоров в сети, нам её не хватает, потому что в ней нет интонации, мимики, жестов — и тогда в интернете возникают знаки, компенсирующие это отсутствие: смайлики, эмодзи или те же гифки.

— Ещё одна форма разговоров в сети — голосовые сообщения. Как вы к ним относитесь, это зло?

Голосовые сообщения бесят многих, но это не зло. Это явление связано с конкуренцией устной и письменной речи. Всё смешалось в доме Облонских: письменная речь начала вытеснять устную, но устная пытается сохраниться и как бы выгораживает себе пространство. Устные формы речи появились там, где их раньше не было. Те же аудиокниги. Раньше представить себе было невозможно, но сегодня многие люди слушают книгу, а не читают. Появление голосовых сообщений — это ответ на экспансию письменной речи. Неудивительно, что многим голосовые сообщения кажутся неприемлемыми, эти люди выросли в культуре письменного разговора.

— А с точки зрения вежливости, голосовое сообщение — это вежливо или невежливо?

Ещё не сформировалось единого этикета. Я бы не считал, что это надо оценивать невежливо. Особенность современного мира в том, что мы вообще не выключаемся из коммуникации, в какой бы неудобной позе или в каком бы неудобном состоянии ни находились. Если я за рулём, мне проще наговорить, чем нажимать буквы и создавать аварийную ситуацию. Вычёркивать голосовые сообщения не надо, но вот как ими пользоваться? Наверное, если есть возможность написать, то сегодня правильнее написать, особенно учитывая, что многих голосовые сообщения раздражают.

— Как избежать коммуникативных неудач, общаясь в мессенджерах? Напишешь коллеге сообщение с точкой, а он расстраивается и приходит выяснять, чем тебя обидел.

Сейчас мы с вами наблюдаем, как разрушается общий этикет, позволяющий легко вступать в коммуникацию с кем угодно. Если не хотите неудач, устанавливайте правила общения в конкретных парах.

— Некоторые устанавливают такие правила, которые противоречат правилам русского языка. Например, писать название должности с большой буквы.

Да, выглядит не очень хорошо. Исток у этого явления — подчеркнуть важность, исключительность человека, чтобы сомнений не было, кто для данной компании или для данного пространства самая значимая фигура. Не просто директор, а “Директор”.

— И в завершении несколько вопросов об особенностях речи калининградцев. Вы знаете, у нас в центре города был Дом Советов. Год назад его снесли, но площадь, где он стоял, по-прежнему называют по его имени, хотя есть официальное название — Центральная площадь. Почему Дом Советов продолжает жить в нашей речи?

Некоторые названия очень существенны для создания пространства и культуры в этом пространстве, и от них трудно избавиться. Например, во Франции было замечательное место, называлось “чрево Парижа” — рынок, который потом снесли, а на его месте построили культурный центр. Долгое время использовалось именно старое название, просто потому что оно привычно, оно значимо для горожан. Я предполагаю, что Дом Советов как-то укоренился и вызывает эмоции, не знаю, позитивные или негативные, но вызывает, а также имеет прочные связи в городской культуре и поэтому не уходит из неё.

— Ещё одно имя, которое у нас “укоренилось”, – Кант. Кантвейн, кантиано, пиКАНТно и другие словообразования — часто можно услышать, что это неуважение к великому философу.

В такой языковой игре выражается народная слава. Я не вижу здесь ничего плохого, это каламбурное, интересное вбрасывание. Мне, наоборот, кажется очень странным, когда читаешь, что Кант — великий русский философ или уроженец Калининграда, вот от этого немножко передёргивает. А от словесной игры, которую вы привели, по-моему, только удовольствие. Если она не оскорбляет, то это прекрасно, и это действительно входит в плоть и кровь местной культуры.

— Я уже поняла, что вы, как лингвист, любите все слова. А как человек, какие слова вы хотели бы чаще слышать?

Я не думаю, что нужно повышать частотность каких-то слов. Приведу довольно старый пример. Когда во многих текстах, околокультурных и культурных, стало использоваться словосочетание “духовная культура”, то как бы в ответ на это появилось в советское время слово духовка — такое издевательство, указание на лицемерие. О некоторых вещах не стоит постоянно говорить, язык отреагирует, используя механизм снижения, — и появится антислово. Даже вежливость, если она чрезмерна, начинает раздражать.

Светлана Шунейко, фото предоставлено БФУ им. И. Канта

Принцип важнее маркетинга: 15 лет «Залесскому фермеру»

Erid: 2Vfnxx6jGZe

Запустить завод за 11 месяцев, наладить производство без вредных добавок, сохранить ГОСТовские технологии, удерживать качество в каждой единице продукта и работать в условиях логистической изоляции. Об этом Дарья Шевердяева поговорила с командой «ЗАЛЕССКОГО ФЕРМЕРА»

Строительство завода началось в 2010 году, а уже в 2011-м продукция под брендом «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР» появилась в магазинах. Тогда ситуация на рынке молочной продукции в Калининградской области выглядела иначе, чем сейчас. Полки были заполнены литовским, польским сыром, йогуртами, молоком с длительным сроком хранения. Всё это было доступно, привычно и сравнительно недорого. Казалось, в такой насыщенной конкурентной среде пробиться новому местному производителю будет почти невозможно.

Однако «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР» ворвался на калининградский рынок и достаточно быстро и прочно занял на нём свою долю. Сегодня предприятие является флагманом молочного производства, выпускающим более 100 наименований продукции. «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР» является одним из лидеров по производству молочной продукции в Калининградской области.

О том, как удалось встроиться в сложный рынок, занять свою нишу и выдержать конкуренцию — генеральный директор компании Владимир Кириллов.

— Какой была стратегия на старте? За счёт чего вам удалось так быстро укрепиться на рынке, который и без вашей продукции удовлетворял спрос?

— Изначально основной акцент мы сделали на качестве. Было хорошее сырьё, хотелось перерабатывать его правильно и предлагать потребителю действительно натуральный продукт. Такой, который можно смело назвать фермерским и «чистым», изготовленным по ГОСТу, по технологиям без увеличения срока годности продукта без добавок, стабилизаторов и удлинителей сроков хранения. Завод мы построили за 11 месяцев. Тогда объёмы переработки были небольшими, всего 10–15 тонн в день.

— Почему выбрали Полесский район для строительства завода? Всё-таки это не совсем типичная локация для пищевого производства.

— Это экологически чистый район: нет свалок, грязных промышленных предприятий. Было важно, чтобы место соответствовало философии чистого продукта. Кроме того, здесь удобная логистика: рядом фермы, откуда поступает молоко. Мы построили завод на месте бывшего промпредприятия, территория была заброшенная. Фактически подняли её с нуля, дали вторую жизнь.

— Как удалось построить завод за 11 месяцев? Это ведь очень сжатые сроки.

— Честно — и сами до сих пор не понимаем. Работа велась круглосуточно. Бетон заливали, кирпичи клали, всё делали своими руками. Я в 2010 году был назначен генеральным директором, но, по сути, тогда «руководил» микроавтобусом — возил стройматериалы на предприятие. Мы все были одержимы этим проектом. Ещё не было отработанных процессов, не хватало оборудования, кадров. Но был высокий уровень мотивации. Хотелось сделать по-настоящему качественное и нужное дело — это во многом компенсировало сложности.

— Как потребитель отреагировал на новую продукцию на полках? Сразу начали покупать?

— Не сразу. Было сложно объяснить, что такое натуральное молоко. Для большинства потребителей молоко — просто товар, который должен стоять на полке. Мало кто задумывается, откуда оно берётся, какие сложные технологии стоят за его производством. Не все понимают разницу между молоком из личного подсобного хозяйства и заводским, где чётко выстроены процессы: охлаждение, переработка, логистика. А это напрямую влияет на качество. Приходилось объяснять, почему наш продукт другой.

В первый момент мы представили всего пять позицийй: два вида молока, два вида кефира и сметану. Постепенно покупатели начали пробовать, отзываться. Начал формироваться лояльный потребитель. Продукция «ЗАЛЕССКОГО ФЕРМЕРА» появилась в небольших торговых точках, а позже и в региональных торговых сетях.

Для этого нужно было соответствовать их требованиям — по качеству, объёмам выпускаемой продукции, ассортименту и срокам доставки.

— Использовали агрессивные маркетинговые стратегии на старте? Демпинг, например?

— Никогда не демпинговали. Принципиально. Сразу решили, что не будем конкурировать за счёт снижения цен — хотели конкурировать качеством. Да, это было сложнее: покупатель выбирает, глядя на ценник. Но если продукт действительно хороший, он за ним возвращается. Мы выбрали путь, который требует больше времени, но работает на прочную репутацию.

— Какая у вас команда? Местные специалисты?

— Большая часть из Калининграда. Технологов поначалу привлекали из Литвы ещё в 2013 году. Тогда у них был кризис в молочной отрасли, а у нас как раз началось расширение. Сегодня кадры не перекупаем, нет такой практики, привлекаем индивидуально, чаще воспитываем сами. Например, дочь Андрея Лапшина (заместитель директора по техническим вопросам компании «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР». — Ред.) сейчас заочно получает высшее профессиональное образование технолога в Смоленской государственной сельскохозяйственной академии, а работает у нас.

— Завод работает круглосуточно?

— Да, 365 дней в году. Тут даже не столько про график, сколько про ощущение ответственности. Команда это понимает, всё должно работать без сбоев, останавливаться нельзя. Молоко — не мясо и не рыба, оно не ждёт. Это скоропортящийся продукт. А мы не используем добавок, удлиняющих срок годности, консервантов, поэтому каждый час имеет значение.

— Какая продукция в настоящее время представлена в других регионах России?

— С ноября 2024 года скоропортящаяся продукция не поставляется в другие регионы, что связано с непредсказуемыми сроками доставки. В магазинах «большой России» представлена наша продукция со сроком годности более 20 дней, например, ультрапастеризованное молоко с шестимесячным сроком хранения. Также производим по заказу федеральной торговой сети сметану под собственной торговой маркой (СТМ).

Остальное, к сожалению, вывозить не имеет смысла: торговые сети не принимают продукцию, если от общего срока годности на дату доставки остаётся меньше 70%.

— На вашем сайте упоминается экспорт в Китай. Действительно?

— Идея была. Получили разрешения, зарегистрировали торговую марку в Китае. Но логистику выстроить не удалось, оказалась слишком сложной. Один из партнёров пробовал наладить торговлю через Владивосток, но оказалось неэффективно.

— Где представлена продукция торговой марки «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР» сегодня?

— Выпускаем продукцию, которая представлена в основных сегментах: торговые сети, несетевая розница, HoReCa, бюджетные учреждения (школы, детские сады, лагеря). На бюджетный сектор приходится небольшой, но стабильный процент. Для HoReCa у нас классическая линейка — сметана, молоко, творог. А вот для детских учреждений делаем отдельные позиции, которых нет в магазинах. Например, питьевой йогурт с персиком, продукт специально разработан под запрос детских садов, йогурты у них идут и как отдельная позиция, и как основа для десертов.

О производственной философии, внутреннем контроле качества, ассортименте и вкусах — заместитель директора по производству компании «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР» Марина Давыдова.

— Изначально компания сделала ставку на базовую молочную линейку — молоко, кефир, сливки, творог. Остаются ли эти продукты в приоритете и каковы объёмы их производства сегодня? Какую долю регионального рынка занимаете?

— Да, мы действительно с самого начала сделали ставку на классическую молочную продукцию, знакомую каждому с детства. Это основа питания, без неё сложно представить ежедневный рацион. Мы продолжаем выпускать молоко, кефир, сливки, творог, к которым у потребителя есть устойчивый, доверительный спрос. Придерживаемся высоких стандартов и сознательно держим короткие сроки годности, чтобы обеспечивать постоянное обновление ассортимента на полках. В Калининградской области покрываем значительную часть потребностей. Немалую долю в регионе занимает продукция из Беларуси. Её тоже любят, и она составляет всем производителям Калининградской области достойную конкуренцию.

— А если говорить конкретно о производственных объёмах? Сколько перерабатываете сейчас?

— На сегодня установленная производственная мощность — 300–350 тонн в сутки. Столько мы перерабатывали летом прошлого года. Сейчас, в связи с локализацией на калининградском рынке, перерабатываем порядка 200 тонн в сутки, в соответствии с потребностями рынка.

— Вы упомянули, что придерживаетесь высоких стандартов. О каких именно стандартах идёт речь?

— Для нас это принципиальный вопрос. Мы ориентируемся на ГОСТ, дающий основу доверия потребителя. Покупатели сейчас очень внимательные. Выбирают продукты, куда «ничего не добавили», и это правильно. Иногда бывает, что мы не можем использовать определённое название из-за требований ГОСТа. Тогда разрабатываем собственные стандарты организации, технические условия, позволяющие выпускать продукцию высокого качества, не уступающую продукции, изготовленной по ГОСТу. Нормативная документация производителя, тотальный контроль за соблюдением технологии гарантируют качество продукции.

— Сделан акцент на собственной технологии. Можете рассказать подробнее?

— У нас есть несколько технологических особенностей. Например, при производстве творога мы используем редкий и сложный процесс прессования, а не отваривания. Влага удаляется вакуумным способом — это физически сложная операция, но она позволяет добиться ровной, гладкой текстуры. Без сухих комочков, без добавления стабилизаторов или эмульгаторов, которые просто маскируют недоработки в технологии.

Такие процессы — дорогие и трудоёмкие, многие производители от них отказываются. Но мы намеренно их сохраняем, чтобы не идти по пути упрощения и не заменять проверенную технологию изготовления ускоренной с применением пищевых добавок.

— Производство закупает часть молока у фермеров Калининградской области, а часть у партнёров. Какая пропорция и как устроен контроль качества сырья?

— Основной объём молока — около 98% — мы получаем от четырёх крупных ферм, полностью обеспечивающих наши производственные потребности. Ещё около 2% приходится на молоко, закупаемое у владельцев личных подсобных хозяйств, то есть частных фермеров.

— А как устроен контроль качества сырья?

— Контроль качества молока начинается ещё до поступления его на предприятие, на каждой ферме есть лаборатория и ветеринарный врач, осуществляющие контроль. Молоко до его разгрузки на заводе (каждая партия) проверяется на наличие антибиотиков — это первоочередной критерий. Также контролируется специальными тест-системами наличие следов запрещённых веществ (ветеринарных лекарственных препаратов) в молоке. Далее проводим физико-химические исследования качественных показателей и микробиологический анализ: определяем количество и тип микрофлоры, чтобы понять, в каких санитарных условиях молоко производилось и насколько качественно осуществлялась мойка оборудования на фермах.

Как на фермах, так и в личных подсобных хозяйствах за здоровьем удойного стада следят ветеринарные врачи, которые регулярно проводят осмотры животных и проводят анализы крови коров.

Коровье сырое молоко для переработки поступает только от здоровых животных, их количество и объём полученного молока фиксируется в ветеринарных электронных документах.

Полная информация о животных и молоке содержится в системе «Меркурий», её может увидеть любой ветеринар в России, а также сотрудники контрольно-надзорного органа — ветеринарной службы Россельхознадзора.

Сегодня контроль стал жёстче: в систему встроен искусственный интеллект, помогающий выявлять несоответствия — например, если в справке указано одно количество животных, а по факту другое, или если удой подозрительно высокий. В таких случаях включается дополнительная проверка.

— Вы говорите, что работаете только с натуральным сырьём и не используете искусственных красителей, ароматизаторов, наполнителей и консервантов, усилителей вкуса и аромата. Так ли это важно в бизнесе?

— Для нас это не маркетинг, а принцип. Руководство всегда говорит: «Мы хотим есть то, что хорошо знаем». Если используем, то пищевые продукты: крахмал или желатин только потому, что эти компоненты изучены и безопасны. Мы к ним привыкли. А вот гуаровая камедь или каррагинан — даже если они разрешены и широко применяются в пищевой промышленности как современные пищевые добавки — загустители — у нас не используются. Все наши учредители и участники с момента создания компании в один голос говорят, что компания не должна «тренироваться» на покупателях, им нужно дать качественный продукт по проверенной технологии, желательно изготовленный по ГОСТу. Это позиция каждого собственника ООО «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР», которая для них по-настоящему важна.

Кроме того, мы производим молочную продукцию для детских, медицинских, а также для социальных учреждений. Такое питание требует самого строгого контроля со стороны государства и производителей. Риски здесь недопустимы, даже если они связаны с экономией или более «привлекательным» внешним видом продукта.

Мы не используем антиокислители — пищевые добавки, позволяющие увеличивать сроки годности пищевой продукции, подсластители, фиксаторы цвета, искусственные красители, ароматизаторы, наполнители и консерванты, усилители вкуса и аромата.

— Как вам удаётся сохранять вкус и текстуру без стабилизаторов, особенно у чувствительных продуктов вроде сметаны?

— Наши продукты, как я говорила ранее, производятся преимущественно по ГОСТу. В таких продуктах, как сметана, кефир, ацидолакт, ряженка, мы стабилизаторы не применяем, консистенция формируется за счет ферментативных процессов, проходящих под действием вносимых заквасочных культур.

Если вы открываете банку сметаны и видите лёгкое отделение сыворотки — это естественно. Это показатель того, что в продукте нет не только стабилизаторов, но и влагосвязывающих компонентов (пищевых добавок).

О технологической инфраструктуре, зависимости от импортного оборудования и подходах к автоматизации — заместитель директора по техническим вопросам компании «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР» Андрей Лапшин.

— Насколько автоматизировано производство?

— Тут сложно назвать конкретный процент, потому что степень автоматизации зависит от каждой конкретной линии. У нас было 18 производственных линий, но с уходом с рынка некоторых видов иностранной упаковки их стало меньше.

— С чем связано сокращение линий?

— Многие линии заточены под импортные упаковки, например, кувшины от шведской компании Ecolean. Сейчас их просто невозможно использовать — ни упаковку, ни оборудование, ни технологии. Шведы полностью прекратили сотрудничество с Россией. Китайские компании вроде бы что-то пробуют, но качество, функциональность, экологичность не дотягивают. Адаптировать эти решения к нашему производству было отдельным квестом. Наш завод строился пятнадцать лет назад, оборудование ставилось под конкретные виды упаковки. Сейчас многое из этого либо недоступно, либо нерентабельно.

— Насколько сильно сегодня производство зависит от иностранных компонентов?

— Сами посудите, большая доля оборудования импортная. Однажды остановилась установка, которая перерабатывает молоко. Оно уже поступило, стояло в охлаждаемой ёмкости, а мы срочно искали решение, ведь молоко должно быть переработано в кратчайшие сроки. Выручила только слаженность команды.

В связи с санкциями было сложно, но при поддержке руководства был постепенно создан «стратегический» запас быстроизнашивающихся деталей, чтобы обеспечить ими примерно 90% оборудования. Но предусмотреть всё невозможно. Это как с машиной: колесо не держишь дома, но понимаешь, что надо быть готовым его заменить.

— Расскажите о модернизации.

— Последняя серьёзная модернизация пришлась на период пандемии COVID-19 в 2020-2022 годах. Тогда рос спрос на творожные продукты, мы построили новый творожный цех, в котором установили линию по производству творога.

На предприятии был также установлен автомат для расфасовки молочных продуктов в стаканчики, который позволяет фасовать до 12 тысяч стаканчиков продукции в час.

— Как удаётся балансировать между автоматизацией и участием человека в производстве?

— Важно понимать, что мы не стремимся полностью заменить людей. Да, ручной труд где-то перестал быть нужен, особенно в процессе приёма молока и мойки системы трубопроводов завода. Сейчас всё управляется программой, которая переключает клапаны, что значительно эффективнее и безопаснее. Сотрудники тем временем учатся и становятся операторами, понимают процессы, контролируют их, настраивают линии.

— Какие процессы уже полностью автоматизированы и роботизированы?

— Полностью автоматизированы процессы приёмки молока, мойки трубопроводов и ёмкостей на предприятии. Весь цикл внутри — от поступления сырья до отправки в производственные цеха — управляется кнопками, система видит, если что-то пошло не так, например, клапан не открылся. Это исключает ошибки и повышает безопасность. Что касается фасовки и перемещения продукции на склады, там пока больше ручного труда.

— Почему?

— Роботы, конечно, интересно, но не всегда оправданно. Мы считали: иногда проще поставить двоих рабочих, чем вкладывать сотни тысяч евро в оборудование, которое потом сложно обслуживать, дорого ремонтировать. Плюс нужны специалисты, чтобы его поддерживать. Мы стараемся внедрять автоматизацию точечно — там, где она действительно эффективна.

— Но экономический эффект от автоматизации есть?

— Он есть, если всё грамотно просчитано. Раньше на бутылки вручную надевали салфетки и резинки — этим занимались женщины. Мы с польскими партнёрами разработали автомат, который полностью заменил эту операцию. Вложились в это, чтобы снизить ручной труд, а не для того, чтобы сэкономить.

— Как оцениваете работу команды?

— Техническая команда — настоящие бойцы, оперативно решают возникшие проблемы и с особой тщательностью обслуживают оборудование для его исправной работы.

Работа на заводе для каждого не просто работа, а уровень личной ответственности по реализации миссии компании «ЗАЛЕССКИЙ ФЕРМЕР»: производить натуральные и вкусные молочные продукты.

Мы кормим Калининградскую область и это понимаем. Случайные люди у нас не работают. Работают, как я их называю, профессиональные «маньяки», конечно, в хорошем смысле.