Архив автора: Кит Стрекачинский

Близкий незнакомец

В 2013 году художник Владимир Щербаков показал одну из своих самых известных инсталляций Inclusion, после чего стал реже выставляться, посещать светские мероприятия и глубже заниматься исследованием окружающего пространства

С Владимиром мы встречаемся у входа в Дом художника. Его мастерская находится в небольшом помещении на третьем этаже, где умещаются только печатный станок, стол и небольшая полка с материалами и книгами. Окна, несмотря на пасмурную погоду, открыты настежь, за ними видны раскидистые ветви деревьев, сквозь которые можно увидеть башню Театра кукол. Когда мы заходим, звонит колокол. Владимир замирает и почти незаметно склоняет голову набок, прислушиваясь. Художник работает здесь с тех времен, когда в здании располагались производственные мастерские, где он трудился над витражами, которые украшают Дом профсоюзов. Но даже спустя годы по-прежнему находит очарование в этом звуке.
     Щербаков известен своей графикой, его работы девяностых годов находятся в собрании Третьяковской галереи, главных калининградских музеев и окружного музея города Плен в Германии: бумага, тушь, цветной карандаш, чуть реже масло. Тонкие, рваные линии и несколько уверенных, жирных — так мастер трактует восточные мотивы и ритмы Африки в одноименных работах. Или, напротив, мягкие и невесомые, которыми завершает свои черно-белые, и, на первый взгляд, очень простые «Красные нити». Цвет появляется в более поздних «Джунглях» — глубокий синий фон и хаотичные мазки белой и красной краской. Над ними Щербаков работал, вернувшись в Калининград из Минска, где учился в художественном училище.
     — Там в 1972 году я впервые принял участие в молодежной республиканской выставке. После училища год работал художником-оформителем в небольшом белорусском городке на границе с Литвой, а потом вернулся на родину. Занялся графикой, в которой можно было создать что-то отличающееся от соцреализма, вступил в Союз художников, — рассказывает Щербаков. — Потом увлекся эстампом (станковая печатная графика. — Ред.) — но было непонятно, куда девать тираж: город небольшой, коллекционеров не густо, рынка нет, и навряд ли появится.
     Владимир ненадолго задерживает взгляд на противоположной стене, к которой прислонен литографский камень, подаренный художником Сергеем Тюкановым, и продолжает:
     — Все хотят, чтобы картина украшала интерьер и радовала глаз. Недавно моя сестра купила в одном из этих магазинчиков, где продают сувениры, картину итальянского художника, стилизованную под старину. Я ей говорю: «И что ты купила? Ты могла за эти деньги взять очень хорошие работы местных художников». Она отвечает: «А мне понравилось».
     Сам же Щербаков глубоко убежден, что художник ни в коем случае не должен тянуться к тому, чтобы всем нравиться. Он искренне радуется за коллег, которым удалось стать коммерчески успешными, и более чем осознанно последние двадцать лет занимается проектами, далекими от того, чтобы стать мейнстримом. Владимир говорит, что перешел от классического рисунка к аллегорическому, а затем, с развитием технологий, — от станка к компьютеру и цветной широкоформатной печати.
     Новые мультимедийные проекты художник стал делать на площадке Балтийского филиала Государственного центра современного искусства. Щербаков достает с полки альбом с фотографиями своих инсталляций. В каждой из них он выступает в роли исследователя: в «Поле» разбирается в устройстве квартетов Шостаковича, в «Отражения искусства: книга, дом, web» анализирует, как люди знакомятся с искусством и как оно трансформируется во время трансляции, а в Inclusion и вовсе открывает новое музейное пространство на самых обычных балконах. Владимир показывает еще одну фотографию с работой «Опыт декоррекции цензуры».

     — Гулял по одному из мосточков на Нижнем озере, и меня заинтересовала странная форма чугунной решетки. Я долго размышлял о ее происхождении, сделал фроттаж (перенос рельефа на бумагу с помощью карандаша. — Ред.) и понял, что раньше здесь были изображены меноры, — Щербаков кивает на вторую часть «Опыта», где красным карандашом начертил поверх фроттажа оригинальный рисунок решетки.
     «Опыт декоррекции цензуры» и еще пару работ, исследующих городскую среду, он напечатал в нескольких экземплярах, которые развесил в подземном переходе. Рассказывает, что из-за плохого клея они быстро отвалились и разлетелись — не осталось ни одной. При этом, по мнению Щербакова, исследование окружающего пространства все же вторично:
     — Думаю, в конечном итоге все мы, вне зависимости от успеха и величины, пытаемся исследовать те глубинные вещи, которые еще в детстве привели нас к карандашу. Ищем причины, почему нам нравится одно и не нравится другое, словно проходим терапию, — добавляет художник.
     Накануне нашей встречи в Калининградской художественной галерее открылась отчетная выставка Союза художников «Поэзия цвета». На ней Щербаков представил всего одну работу, над которой трудился последние месяцы, — «Натюрморт в голландском стиле». Вместо ожидаемого «кухонного» сюжета с пышными плодами и сочной дичью, обрамленными столовым серебром, — кассовый чек из супермаркета «Виктория» гигантского размера. В списке покупок — мидии, вино, лимоны, виноград, груши, персики, сигареты и кошачий корм. Щербаков улыбается, слушая мой рассказ, как гости галереи долго не могли понять, картина перед ними или реклама. Сам же на открытии был недолго.
     Я не тусовщик, не испытываю необходимость посещать светские мероприятия, поэтому часто их пропускаю. Вот такой получился, — смеется художник. — А если говорить про «Натюрморт», я был удивлен, что он висит в самом центре зала — обычно мои работы вешают подальше, за поворотом, чтобы никого не шокировать. Чтобы понять мой замысел, нужно внимательно смотреть на купленные продукты — это те вещи, которые украшали натюрморты голландских живописцев. Возможно, эта работа рассчитана не на всех: нужно хотя бы немного разбираться в истории искусств, чтобы читая текст, возникали образы. Но ведь искусство и не должно быть простым и приглаженным.
     Мне же показалось это похожим на то, что делал Уорхол. Только он восхвалял бренды, тогда как Щербаков скорее даже подтрунивает над зрителем, о чем я и спросила.
     — Вы правы. Со временем эти приемы: подтрунивание, ввод в заблуждение, создание диссонансов стали традиционными выразительными средствами. То, что делал Уорхол, стало языком искусства. Советские плакаты стали языком искусства, — ответил Владимир, которому также принадлежит плакат «Баррикады. Последний сеанс»: красный фон и синие, с ржавыми проплешинами буквы, которые раньше украшали кинотеатр.
     В конце разговора спрашиваю, над чем художник работает сейчас — в мастерской Щербакова только старые, законченные работы и ни намека на свежие разработки. Владимир отвечает, что прежде всего ему интересно продолжать исследовать тему трансляции искусства. После небольшой паузы добавляет, что пока это только идея — а для воплощения ей, как и любой другой идее, требуется подходящее время.

Софья Сараева
Фотографии Боки Су

За пределами мейнстрима

Авангардный композитор и современный классик Леонид Десятников о том, как его последнее произведение превратилось в балет и о том, что тусовка гораздо важнее, чем наставник

Авторский вечер Леонида Десятникова прошел во время международного музыкального фестиваля «Орган+», который в этом году сопровождал юбилейный, десятый международный конкурс органистов имени Микаэла Таривердиева.
     — Принять участие в фестивале меня побудили исключительно сентиментальные и частные соображения: много лет нас связывают теплые отношения с Верой Таривердиевой, лет двенадцать назад я даже был членом жюри конкурса органистов, и когда мне предложили поучаствовать в off-программе конкурса, с радостью согласился. Сегодня музыканты играют мои камерные сочинения разных лет. Среди них есть пара фрагментов саундтреков для кино, которые получили отдельную концертную жизнь. Также мы сбахаем парочку пьес.
     — В начале этого года вы говорили, что пишете «Буковинские песни» для Алексея Гориболя, и я хотела бы узнать судьбу этого сочинения, тем более что сегодня вы встретились с Алексеем за одним инструментом.
     — Его судьба довольно странная. Это как раз тот случай, когда я написал 24 прелюдии для фортепиано для Алексея из любви к искусству, — заказа у меня в это время не было. В нескольких интервью я обмолвился, что пытаюсь закончить некое сочинение. Видимо, это попалось на глаза хореографу Алексею Ратманскому, который позвонил мне и сказал: «Леня, меня очень интригуют эти ваши „Буковинские песни“». А я ему говорю, зачем тебе это нужно, они же не предназначены для балета.

     — Вы ведь в прошлом работали над балетом вместе с Гориболем…
     — Я работал с ним многажды, это вообще один из главных людей в моей жизни. Он мне ответил, что вдруг ему это сможет пригодиться. Я отвечаю, мол, совсем не балетная музыка. А он: «Я вас умоляю, можно мне познакомиться с этой музыкой?» Делать нечего — подготовил черновую запись (а я ведь не очень хорошо играю на рояле) и отправил ему в Нью-Йорк, где он живет. Через несколько дней Алексей сказал, что будет это ставить. Поскольку это написано для Гориболя, я надеюсь, что он найдет время и сыграет премьеру в American Ballet Theatre. И вот мы готовимся к этой мировой премьере: «Буковинские песни» стали фортепианным циклом в виде балета, и мне кажется, что такого еще никто не делал.
     — Леонид Аркадьевич, вам часто приписывают в качестве миссии попытки найти место России в музыке, но почему-то кажется, что вы так себя совсем не чувствуете.
     — Мне никогда в голову не приходило, что я могу отождествлять себя с Россией, потому что Россия у нас — это один человек, как вы знаете. Поэтому я не идентифицирую себя с огромной страной, мне кажется это глупым, но элементы русского фольклора занимают значительное место в моих работах.

— Вы использовали советские песни, фольклорные мотивы и все это миксовали. Чем вас привлекает использование подобных вещей в своих произведениях?
— Фольклор почти всегда звучит необычайно свежо. Когда вы находитесь в некоем мейнстриме, для человека, который получил классическое образование, это означает, что он всю жизнь должен существовать в симфониях Бетховена, операх Вагнера, музыке Брамса. Когда вы немного отодвигаете это в сторону, слышите русскую народную музыку в аутентичном исполнении, это производит впечатление свежего воздуха. Потому что эти песни устроены совершенно иначе, чем классическая музыка и очень вдохновляют. Меня вдохновляет не только русский фольклор, но и украинский, если речь идет о «Буковинских песнях». Хотя, строго говоря, Буковина не принадлежит целиком Украине, она частично относится и к Румынии. Так было много веков, когда эта территория ложилась сначала под одних, потом под других, что также означает, что это территория сильных миграций. Поэтому фольклор в Буковине — смешанный, нельзя просто «поставить печать» и уйти: вы слышите что-то, что может быть «еврейским». И это не исключено, потому что на этой территории проживали и еврейские семьи, так называемые штетлы. Там же есть элементы балканской, румынской, молдавской музыки и даже тирольские мотивы.

     — Существует ли русская композиторская школа? Принято считать, что русская музыка имеет огромный бэкграунд.
     — Это пожалуйста. В статистическом исчислении композиторов много, но если говорить о значительных фигурах, имеющих значение для мировой культуры, то их меньше, например, чем в Австрии. Это связано с историческими культурными особенностями.
     — А что мы называем русской современной композиторской школой?
     — Современной школы не существует, есть отдельные персоналии, которые в нее не соединяются. Школа — это давно отжившее понятие, думаю, оно уже неприменимо, актуально оно может быть относительно музыки XVI века, — если говорить про Западную Европу. А здесь не было никакой школы. Я говорю про «могучую кучку», это не школа, так как она состояла из пяти и примкнувших к ним людей абсолютно разного темперамента, уровня дарования и эстетики. У них были лишь общие идеи. Объединение имело практический характер, сейчас, сказали бы, что ради пиара.

— А как учиться сейчас? Вот вы не любите преподавать.
— Не то, что не люблю, мне никто особо не предлагает, да я и не стремлюсь — взять на себя ответственность за судьбы людей. Не так важно, у кого учиться, важнее существовать в какой-то среде, например в консерватории. Среда важна, а сам педагог может быть не важен. Сейчас вы не найдете человека, который обладал бы значимостью сенсея, отношения между учителем и учеником в наше время строятся по-другому. Значит, нужна среда, тусовка — может, ваши однокурсники, как выяснится позднее, станут намного важнее, чем ваш профессор. И мне кажется, что это относится не только к музыке.

Екатерина Вострилова
Фотографии Юлии Алексеевой

Органная музыка фьюжн

Один из самых титулованных и авторитетных дирижеров своего времени и профессор органа Мартин Хазельбек оказал огромное влияние на судьбу конкурса органистов имени Микаэла Таривердиева. Он возглавил жюри десятого конкурса, рассказал о своей работе с Малковичем и развитии национальных школ музыки

Досье
Мартин Хазельбек
Основатель и художественный руководитель оркестра старинных инструментов «Венская Академия», профессор органа университета Вены, концертирующий органист и композитор. Принимает участие в конкурсе органистов имени Микаэла
Таривердиева с самого его основания, в этом году выступил на открытии конкурса вместе с Калининградским камерным оркестром.

     — Орган — инструмент, который может все. Мы все чаще слышим интерпретации популярных мелодий на органе. Знаете ли вы примеры интересного исполнения подобной музыки?
     — Орган активно развивается и он всегда был могущественным инструментом власти. Первые органы появились еще в Римской империи, а именно в цирке, и император Нерон должен был стать первым органистом. Сейчас ситуация меняется, и один из примеров моего восприятия этого инструмента — произведение, написанное и исполненное мной и Джоном Малковичем под названием «Просто назови меня Богом». Мы использовали разнообразные стили музыки: от электронной из баров шестидесятых годов до Рихарда Вагнера. Нам удалось показать, что орган может быть инструментом фьюжн: слиянием всего и вся. Думаю, что это замечательный путь для молодых исполнителей — пользоваться богатством музыкальной культуры и привносить в исполнение отголоски других произведений.
     — Почему выбрали в соратники Джона Малковича?
     — Джон Малкович как-то пришел на концерт оркестра «Венская Академия», которым я руковожу, и задал вопрос: «Что вы можете сделать в сотрудничестве с актером?» Мы подумали, что это может быть выступление глубокого актерского мастерства в сочетании с классической музыкой. В итоге с Малковичем мы проработали в течение 15 лет и создали три произведения, которые уже звучали в России. Сотрудничали не только с Малковичем, но и с Джереми Айронсом, но это другая история. Мне всегда интересно посмотреть, как сочетаются виды искусства и к чему это может привести.

Мне и Джону Малковичу удалось показать, что орган может быть инструментом фьюжн: слиянием всего и вся

— Мартин, если оценивать современную школу исполнительского мастерства, можете ли вы сказать, что понятие национальной школы стало архаизмом?
— В прошлом существовали национальные школы подготовки, которые сильно отличались друг от друга. Сейчас ситуация меняется, потому что у молодых людей появляется больше возможностей узнать, кто и как играет, с помощью интернета и путешествий. Если это касается исполнительского стиля барокко, которым я много занимаюсь, то они должны знать, как его исполняют в разных странах. Несмотря на такую интернационализацию подготовки, национальные школы все равно сохраняют свои черты. Этот процесс сильно связан с ментальностью: ясно, что условия жизни и подготовки, окружение итальянского органиста могут отличаться от окружения, в котором находится российский музыкант. Я помню, как менялось отношение к национальному исполнению: в 1990 году мы начали давать первые мастер-классы по искусству барокко, к нам приезжали органисты из СССР. Они жадно впитывали все, что мы рассказывали и показывали, старались постичь наши элементы подготовки. Это свидетельствует о том, что общение между школами было ограничено и доступа к информации практически не было. Сейчас все по-другому, даже конкурс, на котором мы присутствуем, является хорошим инструментом для обмена информацией среди молодых органистов. Главное — соблюсти баланс и, несмотря на интернационализацию, сохранить черты национальной школы.

Национальные школы становятся ближе друг к другу, но национальные черты, которые уходят корнями в традиции, остаются важными

— Наблюдая за конкурсантами, нельзя сказать, что границы стерты.
— Различия в исполнении связаны с исторической традицией, мы не можем отрицать того, что есть разница между австрийской и немецкой школами. В Австрии гораздо популярнее концертное исполнение органной музыки. Моцарт никогда не исполнял именно для органа, — это всегда были концерты. В Германии популярнее именно орган, например, музыка Баха, мелодии, которые играли во время литургии и церковных служб. Исторически в Германии больше концентрировались на органной, а не на концертной музыке. Органист в Германии может построить карьеру двумя способами: стать церковным органистом, и для того чтобы быть заметным, привносить в произведения значительную долю своего видения, либо он может стать концертирующим органистом, который исполняет другие произведения. В России ситуация была совершенно отличной, потому как не было практики церковного исполнения органной музыки. Она изучалась только по существующим музыкальным произведениям. И если мы возьмем такой классический пример, как «Леди Макбет» Шостаковича, то поймем, что это произведение было основано на знании основ полифонических произведений. Национальные школы становятся ближе друг к другу, но национальные черты, которые уходят своими корнями в традиции, остаются важными.

Меняются стили, акценты, но Бах — основа

     — Любого человека, выходящего на сцену, мотивирует тщеславие — он хочет быть знаменитым и популярным. Какие ошибки совершают органисты, пытаясь стать известными на весь мир?
     — Сложно ответить. Я помню один забавный случай, когда давал мастер-класс в Америке и рассказывал об орнаментации и всяких тонкостях органной музыки. Одна девушка подняла руку и спросила: «Что мне нужно сделать, чтобы я была крутой, знаменитой и богатой?» Мне было так же сложно ответить. Орган переживает возрождение, активно строятся новые концертные залы: 500 построено в Китае, а в Японии их количество превышает 900. Поэтому вполне логично, что для многих органистов встает вопрос, что нужно делать, чтобы заработать на жизнь? Я думаю, что ответом может служить тот путь, который я когда-то выбрал для себя. Нужно найти церковь или органный зал, который может стать вашей площадкой. Вы начинаете играть и создаете аудиторию, которая привлечена вашим мастерством. Следует постоянно предлагать аудитории что-то новое, расширять музыкальный круг. Заметьте: когда молодые люди злоупотребляют концертами, их программы становятся похожими — немного Баха, чего-то современного и классического. Но следует сосредоточиться на другом, и, конечно, вам нужен кто-то, кто будет вас продвигать и популяризировать. Наверное, только так можно получить свое место и круг своей аудитории.
     — Бах остается тем композитором, по которому однозначно можно судить о мастерстве исполнителя?
     — Бах всегда остается основным композитором в репертуаре, и да, по исполнению Баха мы можем судить о мастерстве. Это может быть решающим, когда мы слышим, как органист исполняет Баха. Мне всегда интересно наблюдать, как новое поколение органистов исполняет Баха. Меняются стили, акценты, но Бах — основа.
     — Кто или что вас сподвигло к близости именно с органом, а не с другим инструментом?
     — Для меня это семья. Мой отец органист, ему сейчас больше девяноста лет, и он все еще играет в церкви. Для меня это любовь и ненависть, потому что орган был всегда вокруг меня, я там и оказался.

Екатерина Вострилова
Фотографии Юлии Алексеевой

Растерянность человечества

В преддверии творческой встречи с калининградской публикой Владимир Познер о том, почему он стал печальным человеком, о современном отношении ко времени и сути человечества

     — Ваша творческая встреча называется «Прощание с иллюзиями», так же как и ваша книга, которая вышла сначала в Америке и лишь в 2012 году — в России. За годы, прошедшие с выхода книги, приходилось ли вам прощаться с какими-то иллюзиями?
     — Я не раз об этом думал, и, пожалуй, должен вам сказать, что нет, не приходилось. Расставание с иллюзиями, которое я описал в книге в конце 80‑х, вылечило меня. Я могу сказать, что никаких иллюзий у меня больше нет. Расставание с иллюзиями бывает болезненным. В моем случае это было именно так, и я выработал некую защиту против того, чтобы без оснований во что-то поверить. Я стал более, не сказал бы, что пессимистичным, но более печальным человеком.
     — Звучит довольно грустно.
     — Да вы знаете, как сказать. Пока не понимаешь, что это иллюзии — это прекрасно. В основном это хорошие вещи — во что-то поверить, быть уверенным в чем-то. Иллюзии могут быть самыми разными: общественными, личными, и они, конечно, всегда со знаком плюс. Но когда их лишаешься, то это болезненно, — ты не хочешь этого и придумываешь всякие вещи, чтобы себе сказать: «Нет, нет, это есть». Но в конце концов приходишь к выводу, что ты ошибался, заблуждался, и что очень многое, что ты делал и чему посвящал жизнь и силы, было зря. Поэтому хочется выстроить некую защиту. Конечно, в этом есть некоторая печаль. С другой стороны, я не хочу говорить высокопарно, но так приобретается мудрость и умение анализировать то, что происходит вокруг.

— Меня заинтересовало ваше высказывание о работе Алексиса де Токвиля, и я его процитирую, чтобы мы могли обсудить: «Он решил разобраться, почему аристократия оказалась слабее американской демократии, и написал книгу „Демократия Америки“. Он считал, что демократия сильнее, потому что она берет все привилегии аристократов и раздает их всем, но тонким слоем. Аристократы могли не работать, но могли самосовершенствоваться: учиться рисовать, говорить, думать, танцевать, у них было время на это. А у американского общества демократии нет, оно никогда не создаст то, что создали поколения аристократов, не сможет. По моему убеждению, он был абсолютно прав». Скажите, изменился некий процесс передачи культурных кодов, и это стало губительным?
— Дело в том, что де Токвиль был сыном французских аристократов, не пострадавших от французской революции, в том смысле, что им не отрубили голову. Он хотел понять, почему оказалось так, что общественное устройство времен его родителей оказалось слабее и не сумело выстоять перед новым устройством. Решил, что ему надо ехать в Америку, чтобы понять суть современной демократии. Он поехал, написал выдающуюся книгу. Пробыл там долго и здорово почувствовал, что это такое, и высоко оценил. Понял, почему это общественное устройство сильнее. Но достижение высот аристократов, например, строительства соборов, которое продолжалось веками, уже невозможно. Собор Парижской Богоматери строился 250 лет, в современном мире так не строят: просто не могут и не знают, как это делается. Современное демократическое общество относится ко времени совершенно по-другому. И я знаю на эту тему прелестный анекдот. Богатый американец приехал в Париж, нанял гида и пошел гулять по городу. Видит собор Парижской Богоматери, спрашивает: — А это вот что такое? — Это собор Парижской Богоматери, его начали строить в XII веке. Видите: две башни так и не достроили, а строили боле 200 лет. Американец ухмыльнулся и говорит: — Это смешно, у нас бы это построили, ну не знаю, за пять лет, так точно. Идут дальше, там Лувр. — А это что? — Это дворец французских королей, тоже строили долго, 250 лет. Американец говорит: — Ну, это совсем смешно, мы бы за два года точно построили. Идут дальше, американец видит Эйфелеву башню и спрашивает: — Что это? Француз говорит: — Я не знаю, вчера этого не было.

Мы находимся на грани, в состоянии неуверенности, раздраженности, некоторой растерянности. Человечество это чувствует

     — Действительно иллюстрирует отношение.
     — Я с этим совершенно согласен. Сегодня подавляющее большинство беднее внутренне. Больше нет людей, говорящих на четырех-пяти языках, играющих на разных инструментах, умеющих читать по-гречески и по-латыни, и все такое прочее. Потому что на это нет времени, нет возможности уделять столько времени себе, надо зарабатывать, надо каким-то образом жить. Определенного уровня человеческого развития при демократии достичь невозможно.
     — А можно ли сказать, что и глобализация сейчас в каком-то смысле раздает тонким слоем определенные ценности?
     — Я считаю, что глобализация совершенно не занимается этим делом. Глобализация — это в первую очередь стремление крупного капитала заработать как можно больше. Это кроссовки, которые делали в США, условно, за 20 долларов, а продавали за 220. Глобализация позволяет делать эти кроссовки во Вьетнаме не за 20 долларов, а за 20 центов, но все равно продавать за 220. И только потом это приводит к другим вещам: к расширению границ, контактов и так далее. Но по сути, это новые горизонты и возможности для крупнейших корпораций.
     — Но мы же становимся одинаковыми в этот процессе, имеем одни ценности, которые просто стали доступнее.
     — Такой момент есть. В том смысле, что возникают некоторые вещи, которые так или иначе распространяются очень широко: джинсы, бейсболки, футболки, кроссовки, кока-кола, все это завоевало мир. Глобализация приводит к выработке единых подходов и ценностей, и сугубо национальные вещи не выдерживают этого напора. Даже кино уже давно глобальное. Тем не менее у ведущих кинодержав, например, Франции, Испании, все равно есть национальное кино, которое сохраняет свои черты. Поэтому нельзя сказать, что мы уж совсем становимся братьями-близнецами. Думаю, что такие вещи, как интернет, социальные сети сильно влияют на то, чтобы сделать нас похожими. Каким может быть дальнейшее влияние этих вещей, не берусь сказать, но люди стали хуже говорить на своем языке, чем говорили раньше. Это легко проследить, если посмотреть американское телевидение 50‑х годов и сравнить его с современным. Разница поражает: язык потерял свою ценность, эпистолярный жанр перестал существовать и в этом смысле интернет повлиял отрицательно. Да, мы выиграли скорость, но за это приходится платить. Приватность, например, исчезла, про нас знают все — от медицинских данных до банковских счетов.
     — А есть ли такие вещи, которых вы боитесь для своих внуков в этой новой реальности?
     — Не сказать, что я боюсь, но я не хочу этого для себя. Возможно, мои прабабушка и прадедушка тоже волновались, когда видели, как развивается общество, в котором я буду жить. К сожалению, не мог никогда с ними на эту тему говорить. Возможно, у будущего поколения будут вещи, о которых я и думать не могу с точки зрения технического совершенства, но я себе это представляю как роботизацию и единообразие. Апогей человечества пройден. Я абсолютно уверен, что человечество идет вниз по многим показателям и грядет либо смена парадигмы, либо катастрофа. Думаю, мы находимся на грани, в состоянии неуверенности, раздраженности, некоторой растерянности. Человечество это чувствует.

     — Развитие технологий и роботизация все больше толкает нас в космос, и тут нельзя не вспомнить идеи Илона Маска, который стремится сделать космос доступным для человечества. Может, в этом есть выход, как бы утопично это ни звучало…
     — Думаю, что нам свойственно желание узнавать. Нет ничего сильнее человеческого любопытства: человек так устроен, это его отличие от всего другого мира. Он не живет только своими инстинктами, как древнее животное крокодил, который не любопытствует, как там на Волге. Люди все время хотят что-то узнать: как мы устроены, что в нашем мозге. Ничего тут не поделаешь, и, может, это наша гибель. Стремление в космос — это туда же, мы просто хотим знать. Поэтому первое осознанное слово ребенка: «Почему?»
     — Вы хотели повторить путешествие Ильфа и Петрова по Америке, и вам это удалось, получился прекрасный проект «Одноэтажная Америка». Чьи-то еще приключения вы хотели бы повторить, возможно, каких-то литературных персонажей?
     — Не думаю. Это была сугубо конкретная идея. Дальше мы делали фильмы, отталкиваясь от американского опыта. Повторить приключения Ильфа и Петрова было интересно из-за исключительной возможности сделать это через 70 лет, имея доступ к архивам и сравнить, что они видели и что увидели мы. А вообще, я бы, наверное, повторил путешествие капитана Немо, но ведь это все придумано.
     — Вы часто говорите о том, что желаете быть свободным, не работать на государство или партию или быть в штате какого-то телеканала, а в какой момент вы осознали это желание?
     — А вот когда я простился с иллюзиями. Это было долгое осознание, но оно созрело.

Творческая встреча Владимира Познера состоится 18 ноября в Театре эстрады «Янтарь холл». Благодарим за помощь в организации интервью концертное агентство «ЛМА» и продюсерский центр Vagonka Pro

Екатерина Вострилова
Фотографии из архива Владимира Познера

Без обмана, секса и истерики

Четвертая конференция по медиа и маркетингу «Медиарегата-2017» прошла под лозунгом «Глобальный опыт для региональных компаний». Мы выбрали самое интересное из презентаций 18 спикеров

1Роман Пивоваров, бизнес-тренер, содиректор и совладелец рекламного агентства ADCONSULT

«Чему регионы могут научить
федеральный бизнес»

Роман считает, что некоторым компаниям стоит научиться смелости. Например, застройщик из Сочи, который крутит рекламу в северных регионах о квартире у моря за смешные деньги, но на звонки по указанному номеру никто не отвечает. Интересующимся перезванивает специалист и предлагает уже другие варианты — за реальные деньги. А на вопрос про квартиру за 799 тысяч рублей отвечает, что это «конечно, мошенники». Таким образом застройщик выявляет теплые лиды, тех, кто заинтересован в покупке жилья. Минус: много нецелевых запросов, подходит только для внешних рынков, застройщику необходимо иметь хотя бы одну квартиру за 799 тысяч рублей.

2Всеволод Иванов, экс-руководитель отдела городских проектов студии Артемия Лебедева

«Как общественные пространства помогают малому
и среднему бизнесу»

Всеволод процитировал урбаниста и журналиста Ульяма Уайта: «Возможно, я не открою вам великую тайну, но люди с удовольствием садятся, когда у них есть такая возможность». По мнению Уайта, качество жизни в городе принципиально изменится, если в общественном сознании абстракции заменить вполне конкретной физической реальностью — то есть удобными пространствами. Если усилия комьюнити будут направлены на улучшение общественных мест, это сразу же повысит качество жизни всех членов общества. Кроме того, комфортное пространство привлечет людей к бизнесу. Простой пример: московский паб сделал ступеньки такими, чтобы на них было удобно сидеть. Людям, проходившим вечером мимо, всегда казалось, что в пабе много народа и очень весело, и это привлекало их зайти внутрь.

3Игорь Сайфулин, креативный директор бюро «Рабочее название»

«Чего надо делать, если у тебя мало денег на видео. Типичные фейлы и факапы»

Несмотря на то что все считают, что sex sells*, не надо использовать темы секса при создании видеоролика, если у вас небольшой бюджет и вы не Педро Альмодовар — вряд ли получится красиво и прилично. Чаще всего использование этого приема превращает ролик в кич. Делать нужно то, что выполнимо для вашей команды. Следует помнить, что реклама — это не кино, не стоит стремиться воплотить все детские мечты в ролике компании: никаких драматических диалогов, затянутых кадров и загадочного молчания.

sex sells^* — секс продает

4Егор Тимофеев, пресс-секретарь РБК

«Как сделать так, чтобы журналисты полюбили ваш бренд»

Если вы допустили ошибку в медиапроекте и про это узнали все: не паникуйте, просто извинитесь, но без лишних подробностей. Забудьте об истерике и унижениях, исправьте ошибку и идите дальше. А лучший способ подружиться с журналистами: не врать, не кидать и не нарушать обещаний. Хорошие отношения с прессой дают вам возможность рассчитывать на нее в сложной ситуации.

5Наталья Базина и Ульрик Засс, основатели и совладельцы
креативного агентства Bazina Sass

«Драйверы успеха национальной и региональной рекламы»

Секс продает, если он дорогой и представлен публике намеками, что кроме прочего делает его соответствующим закону «О рекламе». Чтобы сделать красивый и крутой ролик для крупного алкогольного бренда, нужно много работать и очень большой бюджет. Но при этом не стоит бояться нанимать команду, которая работает в гараже в Нью-Йорке, это не мешает им быть профессионалами.

Екатерина Вострилова
Фото: из архива организаторов мероприятия

Здесь