Архив автора: Кит Стрекачинский

Сила покоя и зона дискомфорта

Управление изменениями — сложно, но возможно. Как ими руководить в режиме, отличном от «надо это как-то сделать», рассказывает Олег Алферов

Авторская колонка

За последние полвека на тему управления изменениями написано немало книг, разработаны методики, модели и подходы, но проблема по-прежнему остается актуальной. Этому есть две причины. Первая — глобальные трансформационные изменения в мире. Глобализация и бурное развитие технологий оставили в прошлом времена, когда стабильность внешнего окружения позволяла нам в течение долгого времени жить по сложившимся устоям, мало изменяемым моделям и алгоритмам. Вторая причина заключается в неспособности самого субъекта, будь то организация или индивид, грамотно планировать изменения и успешно достигать намеченного. Но даже если намеченное и достигается, то неизбежно возникает проблема того, как удержать полученное новое состояние и не откатиться назад к тому, что было.
     Управление изменениями является актуальным как для организаций, так и для каждого отдельного человека. Разница в подходах незначительная, но она есть. В организации мы вынуждены менять и системы, и людей, которые должны будут поддерживать новые системы. В личной жизни первого уровня нет, но второй уровень — менять самого себя — очень непростой, мы постоянно сталкиваемся с вызовами. Давайте разберем суть управления изменениями в организационных структурах.
     За много лет работы с бизнесом я убедился, что практически все компании признают необходимость изменений. Побудительные причины могут быть разными: внутренняя несогласованность в организации, низкая эффективность текущих процессов, давление со стороны конкурентов, экономические, политические, демографические и прочие факторы. Однако, понимая необходимость и важность изменений, руководство компании часто не выделяет это в отдельный важный проект с четко прописанной целью, проработанным планом, этапами и промежуточными результатами, привязанными к конкретным календарным датам. Вместо этого запускается режим «надо это как-то сделать», который характеризуется размытостью сроков, отсутствием расчета требуемых ресурсов и постоянно дополняемой и видоизменяемой целью, что ведет к «раздуванию» объема работ и потере фокуса на конечный результат. Изменения в организации становятся процессом, который имеет начало, но не имеет конца. Сроки сдвигаются, дополнения и улучшения «замыливают» видение. Сотрудники испытывают дополнительную нагрузку и, видя много движения при отсутствии конечного результата, теряют веру в «светлое будущее» и перестают поддерживать нововведение, а то и просто ему сопротивляются.
     Любая организация как система стремится к стабильности. Сама эта стабильность обеспечивается тем, что все стандартные повторяющиеся процедуры описываются и автоматизируются. Таким образом, система повышает свою эффективность — один раз определенный и зафиксированный процесс не позволяет выполнять каждую конкретную работу по-разному. Есть регламент, и ему нужно следовать. Путем стандартизации мы снижаем вероятность ошибок. Компания стандартизирует как сами рабочие процессы, так и квалификационные требования к сотрудникам. Но как только мы все прописали и внедрили в работу — система начинает бороться с изменениями. Ведь сама суть формализации процессов — не допускать отклонений от установленных алгоритмов. Это объясняет тот факт, почему в крупных, хорошо структурированных, формализованных и отлаженных организациях проекты изменений терпят крах. Сила покоя — великая сила. И мы слышим со всех сторон: «Лучшее — враг хорошего», «Не гони волну», «У меня это в должностных не написано». А изменение — это вызов, риск, неопределенность и угроза пусть не идеальной, но все-таки стабильности. И не важно, что сам проект изменений появился в организации именно потому, что система хоть и стабильна, но более не продуктивна, и ее пора поменять.
     Есть еще один важный аспект, который часто не учитывается руководством компании при реализации изменений, — сопротивление персонала. Формы такого сопротивления могут быть явные, как, например, апелляция к сложности задачи и ее непониманию, саботаж, протесты. Противодействие может носить неявный характер и выражаться в создании технических сбоев, затруднений в получении информации, ссылках на трудности, критике нововведений, углублении в частности, затягивании времени. Возможно также образование фракций, интриги, «итальянской забастовки». При этом причины сопротивления могут быть разные, и нужно выяснить, что именно толкает людей к противодействию. Личные интересы, влияние окружения, нежелание покидать зону комфорта, предыдущий неудачный опыт, усталость от бесконечных изменений, которые раньше ничем не заканчивались? Порой люди полагают, что согласиться с изменениями — значит признать неправильными прежние действия и обесценить прежние успехи. Некоторые сотрудники боятся, что не смогут освоить новые навыки и линии поведения. Отсутствие доверия — одна из главных причин сопротивления сотрудников в компании. Люди не понимают последствий и опасаются, что могут потерять больше, чем получат.

     Проблемы понятны. А что делать, чтобы изменения были успешными?
     Любое изменение следует рассматривать как отдельный проект, который имеет четко установленную цель и протекает в пять этапов: инициация, планирование, выполнение, мониторинг и контроль, завершение.
     Критически важным является этап инициации. Здесь необходимо внимательно изучить и оценить суть текущей проблемы и ее возможные решения. Да-да, именно решения — различные варианты того, как можно добиться желаемого. Нужно посмотреть, какие есть альтернативы в достижении цели. Часто мы увлекаемся первой же идеей, которая кажется нам очевидной и которая нам нравится, но практика показывает, что во многих случаях существуют иные решения, которые либо проще, либо дешевле, либо эффективнее, но мы их просто не заметили, так как были «унесены» первой идеей.
     Не менее важно оценить возможное сопротивление людей и его причины. На этапе инициации нужно вызвать у сотрудников недовольство текущей ситуацией. Человек не будет меняться, пока не попадет в зону дискомфорта. Часто для того, чтобы сдвинуть людей в нужном направлении, требуется искусственно создать им дискомфорт. Как это сделать? Есть много способов, и творчеству здесь нет предела. Я в этом каждый раз убеждаюсь на тренингах, когда слушатели выполняют задание — предложить яркое и запоминающееся событие, которое побудит сотрудников двигаться в нужном направлении. Но, создавая дискомфорт, мы должны уже иметь вариант решения. В состоянии стресса человек внушаем. Человеческая сущность не любит дискомфорта, поэтому, создавая его, мы должны показать ясное и захватывающее описание желаемого состояния дел в будущем. На короткое время это должно сработать, но, чтобы вовлеченность людей и их вера в светлое будущее поддерживалась на протяжении всего переходного периода, важно через определенные промежутки времени информировать их, где мы уже находимся и какие промежуточные результаты были достигнуты. Здесь действует «золотое правило» проектного управления: «Каждый день — маленькая победа!». Казалось бы, это очевидно и просто, но в реальности лишь немногие организации практикуют такой подход.
     Проект изменений в организации наверняка будет неудачным, если не был подготовлен план и не была создана кросс-функциональная команда, несущая ответственность за реализацию проекта. Но и хороший план ровным счетом ничего не значит, если не обеспечен регулярный контроль его исполнения и «подстройка» под меняющееся окружение в ходе реализации. Статистика говорит, что в 60 % проектов изменений контролю уделяется недостаточно внимания. План существует сам по себе, а реальная деятельность идет сама по себе.
     Если все получилось и мы сумели реализовать задуманное, достигнув цели, то рано успокаиваться. Мы должны помнить, что у состояния прошлой стабильности есть «эффект памяти» и система стремится вернуться в исходное состояние. Поэтому устанавливаются новые нормы. Следование старым нормам наказывается, а новым нормам — вознаграждается.
     Вероятность того, что задуманные изменения будут успешными, напрямую зависит от степени неудовлетворенности существующим положением, четко сформулированной цели перемен и первых результативных шагов для достижения цели. Важно пропагандировать новое видение и наделить сотрудников полномочиями для участия в преобразованиях.

иллюстрации: Маргарита Миронова

Богема, рынок и Сицилия

Екатерина Вострилова о трех новых ресторанах

«Патиссон маркет»
     В основу нового заведения его создатели — команда «Штайндамм 99» и «Мадам Буше» — положила идею фермерского рынка, где много зелени, сезонных продуктов, разной еды, запахов и красок. Удачно нашлась старинная вывеска от крытого рынка на территории зоопарка — рестораторы привели ее в порядок, начистили, натерли и повесили в зале на правах временного экспонирования. Теперь большие буквы Markt Halle красуются в главном зале ресторана, а вокруг — травка-муравка, розмарин из столов, мох с потолка, помидорные листья из кресла и даже огромное дерево, проросшее сквозь стол. Деревья тут повсюду — панорамные окна второго зала выходят на ручей, утопающий в зелени, ветви которой стучатся в окно.
     В первом зале печное меню, основа которого — блюда из теста. Главный хит — пельмени ручной лепки. Делают сочные кулечки прямо перед подачей, раскатывают льняное тесто на мощной машине, которую можно разглядеть за высоким прилавком. Начинки заворачивают самые разные: от грибов с капустой до лосося, судака, шпината. Мои фавориты пока те, что черного цвета, с курицей и грибами или с томатами и рикоттой. Поливаешь бульоном, сверху выкладываешь соус, перемешиваешь и уплетаешь. Есть пицца из жаркой печи, которая попадает на стол на огромной доске. Хороша с моцареллой и качоттой, хамоном и рукколой. В жаркий день обязательно берите биолимонад — там арбуз, грейпфрут много льда, мяты и освежающего вкуса.
     Отдельно про десерты: они выставлены на витрине, не ленитесь — подойдите, выбирайте, что приглянется. Тирамису — совсем не сладкое, нежное и сливочное, профитроли, взрыв шоколадного вкуса в шапке из пудинга с хорошей фактурой. Наполеон приносят в густой лужице соуса, распадается на мягкие кусочки — сладко, но завораживает. Во втором зале появилась открытая линия, где предлагают уже готовую простую еду для недорогого обеда: драники с мясом, отбивные, паста, салаты по классическим рецептам.

«Этна»
     Новый сицилийский ресторан «Этна» на улице Леонова сразу немного обескураживает избалованного калининградского гостя. Подчеркнуто простой интерьер небольшого ресторанчика, который скорее встретишь в итальянской деревне рядом с взятыми в аренду апартаментами. В зале — расписанные стены, рамочки, скатерки, горшочки, посередине — тележка с яркими сицилийсками узорами, наполненная итальянскими специалитетами — паста, масло, соусы. Большая деревянная арка ведет на кухню, где в переднике суетится шеф синьор Антонио. Именно он в начале девяностых открыл бар Italia, где подавали пиццу и мороженое — у дверей стояла очередь, а в подвалах заведения копились огромные запасы продуктов.
     Времена изменились — привезти набор итальянских специалитетов уже непросто, да и удивить местных пиццей уже не получится. Видимо, поэтому у синьора Антонио пиццы теперь не подают, а специализируются на других классических итальянских блюдах: карпаччо, рыбе, морепродуктах, пасте и десертах. Сицилийский салат с анчоусами представляет собой мелко нарезанную пекинскую капусту, овощи, оливки и анчоусы. В целом стандартно, но заправка делает его не таким простым — много хорошего оливкового масла и специй. Выбираю классический итальянский суп павезе — в тарелке среди чудесного ароматного бульона островом плавает хорошо поджаренный тост с яйцом пашот и горкой твердого сыра. Вкусно и сытно.
     На горячее подают классическую сицилийскую пасту ала норма— с томатным соусом, баклажанами и соленой рикотой. Пенне в густом соусе с кусочками обжаренных овощей меня не сильно впечатлили. Кроме сицилийской классики синьор Антонио готовит спагетти с рыбным соусом, лингвини с чернилами каракатиц, пасту с сардинами, королевскими креветками и фисташками. Запивая обед эспрессо, все-таки остаешься в легком недоумении — все происходящее вокруг совершенно из другой реальности, и, возможно, если бы волны Средиземного моря звучали ближе, все было бы куда понятнее. Но мне все-таки не хватило эмоций, вкуса и очарования.

«Заря»
     В сознании большинства кафе при кинотеатре «Заря» — бессмертный оплот буржуазности. Шлейф былых побед не давал покоя ни посетителям, ни рестораторам. Когда кафе закрыли, объявив о ремонте и смене команды управляющих, — все дружно занервничали. Теперь тут хозяйничают молодые и дерзкие — Вадим Щербич, известный проектом Busstaion и «Экопол», и Роман Иваницкий, управляющий «Жары» и «Жажды».
     «Заря» изменилась, красный кирпич выглядывает из-под белой краски, родные изысканные стулья пристают к столикам в лаконичном современном стиле, на стенах — шедевры изысканного искусства с цензурой в самых интимных местах. В видавших виды арках кричащими плакатами объявлено три столпа нового места — вино, кино и кофе. У входа появился бар ToGo, где подают кофе светлой обжарки и вафли, которые уже стали хитом инстаграма. Что до основного меню, то над ним работает шеф Рыбного клуба, меню — пару страничек. Есть завтраки: яйца пашот, омлет, гранола и каша. Стандартные закуски, вроде брускетты и тартара. В салатах — популярный нынче черный цезарь с чернилами каракатицы, который эпатажно подают под колпаком с молекулярным дымом. Спецэффекты на столе не люблю, поэтому выбираю салат с киноа и аргентинскими креветками — хорошо. Правда, через пару недель мне его принесли слегка небрежно приготовленным.
     Из горячего обратите внимание на стейки, они выдержаны с хитростью, и фактура может удивить. Филе цыпленка в чили карамели с морковью, булгуром и вешенками. Соус — нежный, захватывающий и немного острый. А вот от булгура я ожидала другой фактуры, но в целом неплохо. В меню десертов мое сердце покорил чизкейк на остром сыре с плесенью — интересно, тонко, с фантазией. В целом «Заря» оставляет впечатление «нового». У американцев есть такой социологический термин — «бобо» — новая элита, сочетающая демократизм и снобизм, творчество и бизнес. Человек этого круга может жить среди мебели 18 века и плясать на концерте Игги Попа в футболке. И мне кажется, что новая «Заря», как и «бобо», — в меру богемна и в меру буржуазна.

Екатерина Вострилова
Фотографии Боки Су

На двоих

Художники Ольга и Владимир Ульяновы о работе в одной мастерской и непрерывном поиске нового

С Ольгой и Владимиром мы встречаемся в мастерской, расположенной на улице 9 Апреля. Минуя коридоры, попадаем на технический этаж: слева уже знакомая нам мастерская художника Евгения Машковского, справа — Ульяновых. На стенах прихожей висят афиши прошедших выставок, дипломы международных пленэров и почетных премий, в числе которых и главная калининградская «Сопричастность». Проходя мимо рамок, думаешь, что именно это слово лучше всего характеризует художников, которые на протяжении одиннадцати лет занимались гуманитарной работой.
     Ольга и Владимир наперебой извиняются за беспорядок — начали готовиться к переезду в новые мастерские и уже увезли часть работ.
     — Хоть бы картины повесил. Надо же было фон как-то организовать, — обращается Ольга к мужу, кивая на нашего фотографа.
     — Так их все раскупили, — смеется Владимир.
     Тем не менее «фон», как и сама мастерская, безукоризненно организованы — каждая деталь занимает свое место, органично дополняя другую. На стенах висят портреты, нарисованные карандашом, небольшие этюды, созданные на берегу моря, и абстрактные работы «постсоветского», как называет его Владимир, периода. Напротив — деревянные полки, заставленные книгами, увесистыми папками с графикой и свернутыми холстами. На небольших гвоздиках старые палитры, ведерки с десятками кистей и миллион мелочей — от старого ключа до причудливо изогнутых ножниц.
     Посреди светлой комнаты — стол и мольберт с обрамленным белым паспарту натюрмортом. На две рабочие зоны пространство делит небольшая ступень у окна: еще один стол, заставленный красками, и большой мольберт. Спросить, кто пишет за ним, не успеваю: художники, встретившие друг друга в Ярославском художественном училище (Ольга из Твери, Владимир из Тулы), начинают рассказывать.
     В Калининград Ульяновы ехали по направлению: планировали пробыть положенные три года, но вместо этого остались здесь на всю жизнь. Говорят, чтобы принять решение, достаточно было первого взгляда.

     — К тому моменту мы успели много поездить по России. С первого курса ходили на пленэры к старинным храмам, которые были полностью разрушены. А какое чувство рождается у творца, когда он видит это? — риторически спрашивает Владимир.
     Во время нашей беседы он еще не раз повторит, что художник всегда находится в поиске новых мест. Ульянов убежден, что только соприкосновение с новым дает импульс, побуждающий мастера творить.
     — Приезжаешь после Ярославля с его церквями, а здесь все абсолютно по-другому: и сохранившееся архитектурное наследие, и великолепная природа Куршской косы. Все это, конечно, было нам безумно интересно, — продолжает Ольга, которая не раз ткала дюны на своих гобеленах.
     — Когда приехали сюда в 1975 году, жилья не было — одна комната, один стол, маленький ребенок. Поели, убрали, достали акварель, — вспоминает Владимир. — Уже потом, потихоньку, появилась собственная мастерская, и я начал работать в других техниках.

     Поиском новых форм выражения Владимир Ульянов увлечен долгие годы: занимался живописью, графикой, декоративным искусством, печатал экслибрисы и даже делал витраж для Ярославской филармонии. Классическую школу вскользь называет «ботаникой» — по словам Ольги, термин придумал сам. «Ботаника» же, по Ульянову, происходит, когда художник не мыслит дальше академических наук: умеет построить композицию, но перестает осмыслять жизненные процессы и тянуться к новому.
     — Мне кажется, Володя прошел все техники, которые только могут быть. Начинает в одной, вырабатывается в ней, переходит к следующей, — объясняет Ольга, успевшая поработать не только с текстилем. Владимир в это время повторяет мысль супруги и даже слова подбирает те же самые.
     Себя Ульяновы считают творческими единомышленниками, дополняющими друг друга: когда наступает усталость, обращаются за советом, а главное, никогда не испытывают чувства зависти. Но вот работать в одной на двоих мастерской смогли только 2,5 года — отвлекают привычки.
     — Мы же работаем в разных техниках: я раскладываю свои материалы, Володя — свои. Кто-то берет что-то чужое, все путается. Не находишь нужную краску, начинаешь искать и теряешь настроение, — говорит Ольга. — Володя любит положить тряпку, кисти, палитру, и чтобы это ни на миллиметр не двигалось, даже если он не подходит к ним несколько дней. Я люблю все складывать. К тому же здесь очень шумно: когда сделали дорогу, работать стало невозможно.

     — А в коридорах тяжелые железные двери и узкие проходы — и не откроешь, и холст не пронесешь, — добавляет Владимир.
     — Сколько мы здесь рук, ног и картин испортили! К каждой новой выставке готовились с ужасом. Когда Володя подарил художественной галерее 24 работы, сказал «Слава богу, меньше нести обратно».
     На выставки в европейские города семья художников начала ездить во время перестройки — открылись границы, и Ульяновы вновь прикоснулись к новому. Сегодня их работы находятся в собрании зарубежных музеев и в частных коллекциях в России, Англии, Германии, Польше, Швеции, Дании, Франции, Индонезии и США. В Калининграде Ульяновы не только регулярно организуют персональные выставки, но и преподают. В том числе детям с ограниченными возможностями.
     — В начале нулевых мы участвовали в программе по поддержке муниципалитетов. Сначала преподавали детям из малообеспеченных семей, затем — проводили пленэры для молодежи из дома-интерната «Сосновая усадьба», — объясняет Владимир.
     — Поначалу даже не понимали, во что ввязались, и не представляли, насколько будет тяжело. Ребята с психоневрологическими нарушениями живут в закрытых учреждениях, их не выпускают в город, потому что это может быть опасно, — говорит Ольга. — Каждый требует особенного подхода, и никогда не знаешь, в какую секунду у него может резко измениться настроение.
     Пока я листаю отчетный альбом, выпущенный по результатам пленэров, Ольга и Владимир рассказывают об успехах их особенных учеников. Признаются, что только спустя годы стали понимать, что означали эти занятия для воспитанников дома-интерната:
     — Первые семь лет работали вслепую. Осознание того, как много мы дали этим детям и как много получили взамен, появилось только сейчас. Это был бесценный опыт, за который мы благодарны судьбе.
     Прощаясь с семьей Ульяновых, вновь смотрю многочисленные дипломы, украшающие стены мастерской.
     — Для художника важно, чтобы в конце жизни его признали, — тихо говорит Владимир, замечая мой взгляд. — Для нас награды — не столько стимул, сколько средство существования. Они дают возможность организовывать выставки, проводить пленэры и творить, не думая ни о чем другом.

Софья Сараева
Фотографии Боки Су, из архива героев

Играть, как дышать

Художественный руководитель и главный дирижер Большого симфонического оркестра имени Чайковского Владимир Федосеев о народном искусстве, советском времени и принципе любви

Выступление Большого симфонического оркестра на сцене Калининградского драматического театра в середине июля можно назвать самым громким культурным событием последнего времени. Оркестр в полном составе дышал Чайковским, как воздухом, и 84‑летний дирижер Владимир Федосеев, очевидно, был его вдохновителем — музыканты не только играли, но и улыбались, повинуясь его взглядам, движениям рук. После концерта маэстро ответил на вопросы «Королевских ворот».
— Недавно читала интервью с бывшей этуаль Парижской оперы Орели Дюпон, которая, завершив сольную карьеру, стала директором родной балетной труппы. Орели отметила, что, заняв новую должность, она была вынуждена учиться думать не только о себе. Можно ли говорить о колоссальной ответственности применительно к вам и оркестру?
— Вот уже сорок лет я следую принципу любви. Есть дирижеры-диктаторы, которых все в оркестре боятся. Из-за этого страха музыканты прячут индивидуальность и не могут в полной мере раскрыть свой талант. Молодых, скромных музыкантов нужно поддерживать и хвалить, иногда даже авансом. Если на гастролях в Италии во время знакомства с местным оркестром я вижу, что человек не понимает какие-то вещи, все равно его хвалю, потому что это можно поправить. Когда ты свободен от грозы дирижера, отдаешь оркестру всего себя. Для своих музыкантов я в первую очередь наставник, который воспитывает в них любовь — к музыке, труду, репетициям.
— Наставник вы строгий?
— Могу не продлить контракт, могу уволить, если нарушается единство всего оркестра, но пользуюсь этими рычагами очень редко — есть же другие пути. У нас, например, очень много семей в оркестре. А в семье как все устроено: если муж делает что-то не так, я иду к жене, чтобы она на него повлияла.
— В симфонический оркестр вы пришли после народного и не раз говорили, что коллеги считали такое искусство второсортным.
— Я блокадный ребенок и никаких других инструментов, кроме баяна, не знал. Народное искусство, из которого я вышел, среди музыкантов, достигших больших высот, действительно, считалось второсортным. Эти именитые музыканты пытались немного притеснять меня, но у них ничего не получилось. Потому что они ошибались — на народном и церковном искусстве зиждется вся классика, вся жизнь. Потом я обрел защитников в лице Евгения Мравинского, Тихона Хренникова. Они разглядели во мне что-то, стали приглашать на концерты.
— А потом на вас обратили внимание австрийцы?
— К счастью. Я стал первым в истории Венского симфонического оркестра русским дирижером. Это было время упорной работы: посетил все дома, где жил Бетховен, сыграл все его симфонии. И только тогда Вена сказала: «Да, это Бетховен. Только сильнее, глубже». Я приобрел большую популярность на Западе, меня заметили в Японии. Случился бум, после которого меня стали иначе воспринимать в России. Одновременно с Венским симфоническим оркестром я возглавил Большой симфонический оркестр имени Петра Чайковского.
— Вам не было обидно? Играете на баяне, любите деревню, с глубоким уважением относитесь к церкви — мне кажется, это должно быть близко русскому человеку.
— Скорее, мне было очень трудно. Я был самым молодым, когда пришел в оркестр, пережил много чванства старших музыкантов, случались отчаянные попытки все бросить. Но я вспоминал фразу из Библии: «Нет пророка в своем отечестве». Поэтому старался относиться к происходящему как к испытанию, которое мне удалось пройти благодаря поддержке жены (музыковед Ольга Доброхотова. — Авт.).

— Репертуар тоже по принципу любви подбираете?
— Не без нее. Когда меня спрашивают, какой у меня любимый композитор, я теряюсь. Не может быть одного, любимыми становятся даже не композиторы, а произведения, за которые я берусь. У Прокофьева, например, люблю балеты, а вот симфонии стараюсь обходить стороной. Но по сердцу мне, конечно, Чайковский. Он — душа России, воплощение всех чувств и страсти. Именно Чайковский стал для меня духовным отцом в музыке.
— За его исполнение вы получили немало наград. Какая запомнилась больше всего?
— В Японии проходил международный конкурс звукозаписи — двадцать лучших симфонических оркестров мира. Я получил вторую премию за VI симфонию Чайковского, а Герберт фон Караян с альпийской симфонией Штрауса — первую. Кстати, японцы — особая нация, которая близка душой к России. Она глубоко чувствует русскую музыку и ее интерпретацию и совершенно не приемлет фальши. Этот конкурс получил большую огласку. Писали, что я несу Чайковского как святыню. А спустя некоторое время нашему оркестру присвоили его имя. Давно это было.
— Чувствуете, как изменилось время?
— Мне кажется, меняется отношение к качеству — все хотят брать количеством. Но делать 200 концертов в год невозможно. Много молодых музыкантов уезжают на Запад и не возвращаются. Причина примитивная — там больше платят. Чтобы этого не происходило, нужны грамотные руководители, которые будут поддерживать культуру. Помните Екатерину Фурцеву? Она не была музыкантом, но чувствовала, что необходимо поддерживать, в том числе самодеятельность, — потому что и из нее вырастают таланты.
— От вас не уходили из-за желания больше зарабатывать?
— Ни один человек не ушел. У нас в оркестре есть те, кто работает больше пяти десятков лет, есть целые поколения музыкантов: отец играет, а его сын, сам уже с седыми волосами, солирует. Молодые сменяют старших, которые передают им накопленные знания. Такая иерархия позволяет создать внутри оркестра школу: десять контрабасистов учатся у одного «педагога» и благодаря этому достигают единства.
— Музыка окружает вас всю жизнь. А как для вас звучит тишина?
— Вы очень верно подобрали слово — она звучит. И без ее звучания я не могу. Я же рыбак и грибник, тоскую без природы. Единство с ней дарит необыкновенное вдохновение, оно вдохновляло великих — Чайковского, Брамса. В деревню беру кучу партитур. Заметил, что, когда тысячный раз приходишь к одному и тому же произведению, каждый раз открываешь его по-новому. Подчас не узнаю себя: однажды ехали на машине в Эстонии, по радио играл оркестр. Говорю жене: «Какая необычная интерпретация. Дирижер, наверное, западный». Проходит пара минут, и объявляют — меня.

Софья Сараева
Фотографии Юлии Алексеевой

Музыкальный экзорцист

Литератор, музыковед, скрипач, телеведущий, писатель, культуролог, поэт, один из самых эрудированных людей своего времени Михаил Казиник дал лекцию-концерт в Кафедральном соборе

За полчаса до выступления Михаила Казиника мы встретились за кулисами, чтобы поговорить о том, почему никто не превзойдет Баха и почему «красивое» не может быть величайшим творением искусства.
— Так сложилось, что в Калининграде часто и много звучит Бах. Он считается одним из самых сложных для понимания композиторов. Правда ли это?
— Это полная неправда, и то, что его много звучит, плохо.
— Почему?
— Люди не понимают, о чем он говорит. Однажды в одной из своих программ на шведском телевидении я сказал, что самая великая поэзия в мире — китайская средневековая. После чего мне звонят китайцы и говорят: «Господин Казиник, мы потрясены вашим сообщением, мы с вами совершенно согласны. Мы хотим специально для вас организовать вечер, где будем читать китайскую поэзию, угощать традиционной китайской едой». Когда я пришел, меня кормили и поили так, как могут только китайцы, влюбившиеся в человека. А потом несколько часов подряд мне читали стихи на китайском языке. И вот знаете, я изо всех сил щипал себя за все места, чтобы не уснуть. Вообще я человек бодрый, мне трудно засыпать, но я хотел спать. Мало того, что бесконечное «мяу-мяу-мяу», так еще и с нецензурной для русского уха лексикой. И тут я в который раз осознал, что для людей, приходящих слушать Баха, он часто звучит так же, как для меня китайская поэзия. Ведь я не понял ничего. Когда Бах звучит, а люди не понимают, то им достаточно десяти минут. Орган ревет, они услышали грозного и могучего Баха, переглянулись и осознали: надо идти домой. Потому что сколько можно! Там же еще и партита* на 25 минут, и гигантские движения по всем мануалам. Бах говорит, но для людей, которые не готовы, это китайская поэзия. Пусть не притворяются, что они счастливы слушать Баха. Они знают, что слушать Баха модно, что в церкви нужно слушать орган, а раз орган и церковь — значит, Бах. Когда в детстве я приходил в Домский собор, мне было жалко людей. В советское время было важно приехать из Риги и бросить в разговоре небрежно: «О-о, Домский орган!» Его слушали десять минут, потом начинали ерзать — надо выйти, но не выйдешь.
— А как подготовиться?
— Я сейчас это сделаю! Вот теперь люди услышат, что звучит, и поймут, почему Бах велик.
     Из лекции-концерта Михаила Казиника:
     Давайте пофантазируем, представим: протестантское движение случилось не только в Германии, но и в России. Появился такой человек Мартин Лютеров, который опротестовал все. И сказал, что Христос ходил в рубашке, а вы тут золота на себя и на иконы понавешали. Ну-ка, сказал, оденьтесь в простые одежды, оставьте в памяти только распятие, потому что самое главное — это страдание Христа за нас, все остальное от лукавого. И еще поставьте гигантский инструмент с неба — орган. Оставьте только музыку, слово и храм. И появился бы такой композитор Иван Семенович Бахов, который сердцем воспринял бы слова Лютерова: «Все, кто верит в Бога, идите в народ и собирайте народные песни, переводите лирические и романтические тексты на божественный язык и возвращайте народ в церковь! И пойте в церквях на немецком языке в Германии, на итальянском в Италии, а не на латинском, на котором простой народ не говорит». И тогда бы монах принес русскую песню «Во саду ли, в огороде мальчик девочку целует, думает, что пусто». И Бахов перевел бы ее в церковную мелодию, и община бы запела про Бога. Так все было в Германии, так было бы в России.
     Еще одна история, связанная с народными мелодиями в церквях. В зале много детей, я скажу иносказательно. Кальвин — великий богослов, основатель кальвинизма — никогда не улыбался, никто не видел даже тени улыбки на его суровом монашеском лице. Тогда в городах Франции были специальные фабрики, где работали только женщины. Так вот, те женщины, которые были свободны от работы, высовывались в окна и пели песни. Зачем? Чтобы мужчина прислушивался, где звучит песня свободных от фабричной работы женщин, и находил фабрику. Эта мелодия была известна всей Франции, когда мужчина ее слышал, у него учащенно билось сердце. И вот эту мелодию посланники Кальвина принесли во францисканскую церковь. Когда он ее послушал, улыбнулся. Единственный раз.
— Баха же забыли на какой-то период. По вашей же теории о сверхгениях (сверхгений тот, кто каждому следующему веку нужен больше, чем предыдущему. — Ред.), он оказался актуален для XXI века намного больше, чем для своего собственного.
— Почему Баха забыли? Причина была очень прозаическая. Бах — церковный композитор, не было никаких специальных издательств, которые пиарили бы таких людей. Всем было все равно. Когда Бах умер, появились новые композиторы, которые пропагандировали свою музыку. Бах почил в архивах. Кому он был нужен? Его время прошло. И еще, — я об этом говорил в фильме «Эффект Баха», — в том, что Баха забыли, виноваты его дети. Они специально перекрыли папу как великого композитора и утверждали, что он великий органист. Сделали это прежде всего потому, что Баха нельзя продолжить.
— Он настолько идеален?
— Помните, Бетховен сказал: «Не ручей ему имя, а океан». В переводе с немецкого das Bach означает ручей. И он был прав. В океан все втекает, но из него ничего не вытекает. Если вы, как Пушкин, напишете гениального «Евгения Онегина», то после этого российская поэзия остановится на сто лет, никто не сможет написать подобное.

^* Партита — род органных вариаций на хоральную мелодию в музыке XVII — XVIII веков. Этот термин использовали для названия своих произведений И. С. Бах и Дж. Фрескобальди

— Есть такая популярная мысль, что все гениальное в искусстве уже случилось. Например, по Борхесу — существует всего четыре варианта сюжета в литературе: о штурме и обороне укрепленного города, долгом возвращении, поиске и самоубийстве Бога.
— Я считаю, что не случилось. Искусство, как Бог. Оно не имеет начала и конца, у него нет пути от простого к сложному. Кстати, в отличие от всех остальных предметов. Вот математика нас заставляла учить сначала «2+2», а потом изучать интегралы. В музыке этого нет. Бах не проще, чем Шостакович, хотя разница между ними 250 лет. Стравинский не сложнее, чем Бах. В искусстве мы все время у цели, мы висим над вечностью. Искусство — сотрудничество человека с Богом, даже если оно пользуется простыми, человеческими понятиями. Моя книга «Тайны гениев» вышла четырнадцатью тиражами, пользуется популярностью среди мыслящих людей. Потому что «Тайны гениев» — это тайны не тех, кто создавал гениальное, а тех, кто их слушает, читает, смотрит. Потому что если есть гениальное созидание, значит, должно быть гениальное восприятие. Иначе нет смысла, тогда все создатели покончат жизнь самоубийством.
— Как вы относитесь к такой оценке музыки, как «красиво»?
— Знаете, «красиво» у великих — обычная завлекаловка. Классическая музыка — это всегда движение, процесс. Вот «красивой» считается сороковая симфония Моцарта, люди ее любят. Но чаще всего они любят ее «развитие», самую знаменитую часть. Сама по себе красота ничего не значит. Самые красивые мелодии на свете — это Полонез Огинского и «Танец маленьких лебедей» Чайковского. Но разве это великие творения искусства? Это казусы, шутки, игры великих.
— Игра упрощает восприятие. Я знаю, что вы не очень любите упрощать классическую музыку.
— Не люблю, а зачем? Мне надо человека ввести в этот мир. Человек — приемник, а великое творение — передатчик. Я настраиваю приемник на передатчик, встраиваю в волну, на которой идет великая музыка.
— Некоторые классической музыки боятся.
— Знаете, я объезжаю весь мир и всюду делаю одну важную вещь. Вот есть люди, которые читают лекции про музыку. Те, кто любит музыку, с удовольствием послушают вместо того, чтобы почитать книгу. Я для этого не собираюсь ездить и гастролировать — читайте книги! Моя задача другая. Я могу вообще не говорить о музыке, я могу говорить о поэзии, истории, и люди вдруг воспримут музыку. Потому что я выстраиваю эмоциональную связь между организмом и источником звука. Я должен вас завоевать, захватить! Я воспроизвожу гамлетовский, ромеовский монолог. Все очень просто. Искусство — как любовь. Увидел и влюбился. И никуда не деться, любовь все-таки инертна. Ничего с этим не поделаешь. То же самое с искусством, если мне удается влюбить в искусство сто человек, это навсегда.
— Вы много говорите о гениях, но гении всегда разные. Вот Моцарт и Сальери…
— Знаете, актуально то, что Пушкин — это и Моцарт, и Сальери одновременно. По отношению к Мицкевичу он был Сальери, по отношению к своим современникам он был Моцартом. Не бывает чистого Моцарта и чистого Сальери. Моцарт и Сальери — две стороны одной медали, два типа художника. Моцарт говорил, что на полу играл с мальчишкой и набросал музыку. А Сальери говорил, что «высоко звучал собор, я поднимался и молился». И неправда, что один гениален, а другой бездарен. Потому что количество работы не связано с качеством искусства.
— Известно, что история циклична, бывают хорошие периоды, бывают плохие. Как вы оцениваете современность в рамках этой гипотезы?<br />
— Сейчас происходит глобальный закат великой цивилизации, мы сдаем все позиции. Люди искусства, которые должны были ее держать, сдались и не выдержали. Пришло нашествие варваров, причем варваров не по национальности, а по духу.
— И что нас ждет?
— Ничего. Придут другие цивилизации, не хуже, но пока нам не понятные. Может быть, действительно, нет Бога, кроме Аллаха, и они перестанут нас взрывать, всех конвертируют в ислам. Я немножко шучу, хотя в каждой шутке есть доля шутки. Они ведь говорят, что приходят, чтобы влить свежие силы, что мы предали Христа и продали его идеи. Объясняю — иудейская, греческая, римская цивилизация из тысячелетия в тысячелетие давала основы бытия. Теперь «Ромео и Джульетта», «Гамлет», Чайковский, Моцарт, Бах, Рембрандт, наскальные изображения — все, что давало нам гигантское развитие, уничтожено. Во многом в этом виноваты наши дичайшие школы, где урок географии оторван от истории, от математики и литературы, а учитель пения играет пионерскую песню. Абсурд! Все равно что вам на тарелку положат кусочек мяса, рыбы, конфетку, мороженое, квашеную капусту и скажут: «Ешь!»
— Я знаю, вы скептически относитесь к российской школе и призываете к реформе.
— Потому что на самом деле школа — это связь, которая должна научить мозг думать, соединять явления и понятия, а не выхватывать в бедном мозге отдельные куски, в результате чего человек сходит с ума. И сколько бы я ни кричал, — а такие люди, как я, кричат в самые тяжелые времена, я чувствую, что за время моей жизни нужно успеть хоть немного в эти головы втемяшить элементарные, прописные истины, — сатанистов много, они не просто не слушают, они сопротивляются. Сатана всегда корчится, когда звучит музыка Баха.

Екатерина Вострилова
Фотографии Егора Сачко