Архив рубрики: Без рубрики

Играть, как дышать

Художественный руководитель и главный дирижер Большого симфонического оркестра имени Чайковского Владимир Федосеев о народном искусстве, советском времени и принципе любви

Выступление Большого симфонического оркестра на сцене Калининградского драматического театра в середине июля можно назвать самым громким культурным событием последнего времени. Оркестр в полном составе дышал Чайковским, как воздухом, и 84‑летний дирижер Владимир Федосеев, очевидно, был его вдохновителем — музыканты не только играли, но и улыбались, повинуясь его взглядам, движениям рук. После концерта маэстро ответил на вопросы «Королевских ворот».
— Недавно читала интервью с бывшей этуаль Парижской оперы Орели Дюпон, которая, завершив сольную карьеру, стала директором родной балетной труппы. Орели отметила, что, заняв новую должность, она была вынуждена учиться думать не только о себе. Можно ли говорить о колоссальной ответственности применительно к вам и оркестру?
— Вот уже сорок лет я следую принципу любви. Есть дирижеры-диктаторы, которых все в оркестре боятся. Из-за этого страха музыканты прячут индивидуальность и не могут в полной мере раскрыть свой талант. Молодых, скромных музыкантов нужно поддерживать и хвалить, иногда даже авансом. Если на гастролях в Италии во время знакомства с местным оркестром я вижу, что человек не понимает какие-то вещи, все равно его хвалю, потому что это можно поправить. Когда ты свободен от грозы дирижера, отдаешь оркестру всего себя. Для своих музыкантов я в первую очередь наставник, который воспитывает в них любовь — к музыке, труду, репетициям.
— Наставник вы строгий?
— Могу не продлить контракт, могу уволить, если нарушается единство всего оркестра, но пользуюсь этими рычагами очень редко — есть же другие пути. У нас, например, очень много семей в оркестре. А в семье как все устроено: если муж делает что-то не так, я иду к жене, чтобы она на него повлияла.
— В симфонический оркестр вы пришли после народного и не раз говорили, что коллеги считали такое искусство второсортным.
— Я блокадный ребенок и никаких других инструментов, кроме баяна, не знал. Народное искусство, из которого я вышел, среди музыкантов, достигших больших высот, действительно, считалось второсортным. Эти именитые музыканты пытались немного притеснять меня, но у них ничего не получилось. Потому что они ошибались — на народном и церковном искусстве зиждется вся классика, вся жизнь. Потом я обрел защитников в лице Евгения Мравинского, Тихона Хренникова. Они разглядели во мне что-то, стали приглашать на концерты.
— А потом на вас обратили внимание австрийцы?
— К счастью. Я стал первым в истории Венского симфонического оркестра русским дирижером. Это было время упорной работы: посетил все дома, где жил Бетховен, сыграл все его симфонии. И только тогда Вена сказала: «Да, это Бетховен. Только сильнее, глубже». Я приобрел большую популярность на Западе, меня заметили в Японии. Случился бум, после которого меня стали иначе воспринимать в России. Одновременно с Венским симфоническим оркестром я возглавил Большой симфонический оркестр имени Петра Чайковского.
— Вам не было обидно? Играете на баяне, любите деревню, с глубоким уважением относитесь к церкви — мне кажется, это должно быть близко русскому человеку.
— Скорее, мне было очень трудно. Я был самым молодым, когда пришел в оркестр, пережил много чванства старших музыкантов, случались отчаянные попытки все бросить. Но я вспоминал фразу из Библии: «Нет пророка в своем отечестве». Поэтому старался относиться к происходящему как к испытанию, которое мне удалось пройти благодаря поддержке жены (музыковед Ольга Доброхотова. — Авт.).

— Репертуар тоже по принципу любви подбираете?
— Не без нее. Когда меня спрашивают, какой у меня любимый композитор, я теряюсь. Не может быть одного, любимыми становятся даже не композиторы, а произведения, за которые я берусь. У Прокофьева, например, люблю балеты, а вот симфонии стараюсь обходить стороной. Но по сердцу мне, конечно, Чайковский. Он — душа России, воплощение всех чувств и страсти. Именно Чайковский стал для меня духовным отцом в музыке.
— За его исполнение вы получили немало наград. Какая запомнилась больше всего?
— В Японии проходил международный конкурс звукозаписи — двадцать лучших симфонических оркестров мира. Я получил вторую премию за VI симфонию Чайковского, а Герберт фон Караян с альпийской симфонией Штрауса — первую. Кстати, японцы — особая нация, которая близка душой к России. Она глубоко чувствует русскую музыку и ее интерпретацию и совершенно не приемлет фальши. Этот конкурс получил большую огласку. Писали, что я несу Чайковского как святыню. А спустя некоторое время нашему оркестру присвоили его имя. Давно это было.
— Чувствуете, как изменилось время?
— Мне кажется, меняется отношение к качеству — все хотят брать количеством. Но делать 200 концертов в год невозможно. Много молодых музыкантов уезжают на Запад и не возвращаются. Причина примитивная — там больше платят. Чтобы этого не происходило, нужны грамотные руководители, которые будут поддерживать культуру. Помните Екатерину Фурцеву? Она не была музыкантом, но чувствовала, что необходимо поддерживать, в том числе самодеятельность, — потому что и из нее вырастают таланты.
— От вас не уходили из-за желания больше зарабатывать?
— Ни один человек не ушел. У нас в оркестре есть те, кто работает больше пяти десятков лет, есть целые поколения музыкантов: отец играет, а его сын, сам уже с седыми волосами, солирует. Молодые сменяют старших, которые передают им накопленные знания. Такая иерархия позволяет создать внутри оркестра школу: десять контрабасистов учатся у одного «педагога» и благодаря этому достигают единства.
— Музыка окружает вас всю жизнь. А как для вас звучит тишина?
— Вы очень верно подобрали слово — она звучит. И без ее звучания я не могу. Я же рыбак и грибник, тоскую без природы. Единство с ней дарит необыкновенное вдохновение, оно вдохновляло великих — Чайковского, Брамса. В деревню беру кучу партитур. Заметил, что, когда тысячный раз приходишь к одному и тому же произведению, каждый раз открываешь его по-новому. Подчас не узнаю себя: однажды ехали на машине в Эстонии, по радио играл оркестр. Говорю жене: «Какая необычная интерпретация. Дирижер, наверное, западный». Проходит пара минут, и объявляют — меня.

Софья Сараева
Фотографии Юлии Алексеевой

Музыкальный экзорцист

Литератор, музыковед, скрипач, телеведущий, писатель, культуролог, поэт, один из самых эрудированных людей своего времени Михаил Казиник дал лекцию-концерт в Кафедральном соборе

За полчаса до выступления Михаила Казиника мы встретились за кулисами, чтобы поговорить о том, почему никто не превзойдет Баха и почему «красивое» не может быть величайшим творением искусства.
— Так сложилось, что в Калининграде часто и много звучит Бах. Он считается одним из самых сложных для понимания композиторов. Правда ли это?
— Это полная неправда, и то, что его много звучит, плохо.
— Почему?
— Люди не понимают, о чем он говорит. Однажды в одной из своих программ на шведском телевидении я сказал, что самая великая поэзия в мире — китайская средневековая. После чего мне звонят китайцы и говорят: «Господин Казиник, мы потрясены вашим сообщением, мы с вами совершенно согласны. Мы хотим специально для вас организовать вечер, где будем читать китайскую поэзию, угощать традиционной китайской едой». Когда я пришел, меня кормили и поили так, как могут только китайцы, влюбившиеся в человека. А потом несколько часов подряд мне читали стихи на китайском языке. И вот знаете, я изо всех сил щипал себя за все места, чтобы не уснуть. Вообще я человек бодрый, мне трудно засыпать, но я хотел спать. Мало того, что бесконечное «мяу-мяу-мяу», так еще и с нецензурной для русского уха лексикой. И тут я в который раз осознал, что для людей, приходящих слушать Баха, он часто звучит так же, как для меня китайская поэзия. Ведь я не понял ничего. Когда Бах звучит, а люди не понимают, то им достаточно десяти минут. Орган ревет, они услышали грозного и могучего Баха, переглянулись и осознали: надо идти домой. Потому что сколько можно! Там же еще и партита* на 25 минут, и гигантские движения по всем мануалам. Бах говорит, но для людей, которые не готовы, это китайская поэзия. Пусть не притворяются, что они счастливы слушать Баха. Они знают, что слушать Баха модно, что в церкви нужно слушать орган, а раз орган и церковь — значит, Бах. Когда в детстве я приходил в Домский собор, мне было жалко людей. В советское время было важно приехать из Риги и бросить в разговоре небрежно: «О-о, Домский орган!» Его слушали десять минут, потом начинали ерзать — надо выйти, но не выйдешь.
— А как подготовиться?
— Я сейчас это сделаю! Вот теперь люди услышат, что звучит, и поймут, почему Бах велик.
     Из лекции-концерта Михаила Казиника:
     Давайте пофантазируем, представим: протестантское движение случилось не только в Германии, но и в России. Появился такой человек Мартин Лютеров, который опротестовал все. И сказал, что Христос ходил в рубашке, а вы тут золота на себя и на иконы понавешали. Ну-ка, сказал, оденьтесь в простые одежды, оставьте в памяти только распятие, потому что самое главное — это страдание Христа за нас, все остальное от лукавого. И еще поставьте гигантский инструмент с неба — орган. Оставьте только музыку, слово и храм. И появился бы такой композитор Иван Семенович Бахов, который сердцем воспринял бы слова Лютерова: «Все, кто верит в Бога, идите в народ и собирайте народные песни, переводите лирические и романтические тексты на божественный язык и возвращайте народ в церковь! И пойте в церквях на немецком языке в Германии, на итальянском в Италии, а не на латинском, на котором простой народ не говорит». И тогда бы монах принес русскую песню «Во саду ли, в огороде мальчик девочку целует, думает, что пусто». И Бахов перевел бы ее в церковную мелодию, и община бы запела про Бога. Так все было в Германии, так было бы в России.
     Еще одна история, связанная с народными мелодиями в церквях. В зале много детей, я скажу иносказательно. Кальвин — великий богослов, основатель кальвинизма — никогда не улыбался, никто не видел даже тени улыбки на его суровом монашеском лице. Тогда в городах Франции были специальные фабрики, где работали только женщины. Так вот, те женщины, которые были свободны от работы, высовывались в окна и пели песни. Зачем? Чтобы мужчина прислушивался, где звучит песня свободных от фабричной работы женщин, и находил фабрику. Эта мелодия была известна всей Франции, когда мужчина ее слышал, у него учащенно билось сердце. И вот эту мелодию посланники Кальвина принесли во францисканскую церковь. Когда он ее послушал, улыбнулся. Единственный раз.
— Баха же забыли на какой-то период. По вашей же теории о сверхгениях (сверхгений тот, кто каждому следующему веку нужен больше, чем предыдущему. — Ред.), он оказался актуален для XXI века намного больше, чем для своего собственного.
— Почему Баха забыли? Причина была очень прозаическая. Бах — церковный композитор, не было никаких специальных издательств, которые пиарили бы таких людей. Всем было все равно. Когда Бах умер, появились новые композиторы, которые пропагандировали свою музыку. Бах почил в архивах. Кому он был нужен? Его время прошло. И еще, — я об этом говорил в фильме «Эффект Баха», — в том, что Баха забыли, виноваты его дети. Они специально перекрыли папу как великого композитора и утверждали, что он великий органист. Сделали это прежде всего потому, что Баха нельзя продолжить.
— Он настолько идеален?
— Помните, Бетховен сказал: «Не ручей ему имя, а океан». В переводе с немецкого das Bach означает ручей. И он был прав. В океан все втекает, но из него ничего не вытекает. Если вы, как Пушкин, напишете гениального «Евгения Онегина», то после этого российская поэзия остановится на сто лет, никто не сможет написать подобное.

^* Партита — род органных вариаций на хоральную мелодию в музыке XVII — XVIII веков. Этот термин использовали для названия своих произведений И. С. Бах и Дж. Фрескобальди

— Есть такая популярная мысль, что все гениальное в искусстве уже случилось. Например, по Борхесу — существует всего четыре варианта сюжета в литературе: о штурме и обороне укрепленного города, долгом возвращении, поиске и самоубийстве Бога.
— Я считаю, что не случилось. Искусство, как Бог. Оно не имеет начала и конца, у него нет пути от простого к сложному. Кстати, в отличие от всех остальных предметов. Вот математика нас заставляла учить сначала «2+2», а потом изучать интегралы. В музыке этого нет. Бах не проще, чем Шостакович, хотя разница между ними 250 лет. Стравинский не сложнее, чем Бах. В искусстве мы все время у цели, мы висим над вечностью. Искусство — сотрудничество человека с Богом, даже если оно пользуется простыми, человеческими понятиями. Моя книга «Тайны гениев» вышла четырнадцатью тиражами, пользуется популярностью среди мыслящих людей. Потому что «Тайны гениев» — это тайны не тех, кто создавал гениальное, а тех, кто их слушает, читает, смотрит. Потому что если есть гениальное созидание, значит, должно быть гениальное восприятие. Иначе нет смысла, тогда все создатели покончат жизнь самоубийством.
— Как вы относитесь к такой оценке музыки, как «красиво»?
— Знаете, «красиво» у великих — обычная завлекаловка. Классическая музыка — это всегда движение, процесс. Вот «красивой» считается сороковая симфония Моцарта, люди ее любят. Но чаще всего они любят ее «развитие», самую знаменитую часть. Сама по себе красота ничего не значит. Самые красивые мелодии на свете — это Полонез Огинского и «Танец маленьких лебедей» Чайковского. Но разве это великие творения искусства? Это казусы, шутки, игры великих.
— Игра упрощает восприятие. Я знаю, что вы не очень любите упрощать классическую музыку.
— Не люблю, а зачем? Мне надо человека ввести в этот мир. Человек — приемник, а великое творение — передатчик. Я настраиваю приемник на передатчик, встраиваю в волну, на которой идет великая музыка.
— Некоторые классической музыки боятся.
— Знаете, я объезжаю весь мир и всюду делаю одну важную вещь. Вот есть люди, которые читают лекции про музыку. Те, кто любит музыку, с удовольствием послушают вместо того, чтобы почитать книгу. Я для этого не собираюсь ездить и гастролировать — читайте книги! Моя задача другая. Я могу вообще не говорить о музыке, я могу говорить о поэзии, истории, и люди вдруг воспримут музыку. Потому что я выстраиваю эмоциональную связь между организмом и источником звука. Я должен вас завоевать, захватить! Я воспроизвожу гамлетовский, ромеовский монолог. Все очень просто. Искусство — как любовь. Увидел и влюбился. И никуда не деться, любовь все-таки инертна. Ничего с этим не поделаешь. То же самое с искусством, если мне удается влюбить в искусство сто человек, это навсегда.
— Вы много говорите о гениях, но гении всегда разные. Вот Моцарт и Сальери…
— Знаете, актуально то, что Пушкин — это и Моцарт, и Сальери одновременно. По отношению к Мицкевичу он был Сальери, по отношению к своим современникам он был Моцартом. Не бывает чистого Моцарта и чистого Сальери. Моцарт и Сальери — две стороны одной медали, два типа художника. Моцарт говорил, что на полу играл с мальчишкой и набросал музыку. А Сальери говорил, что «высоко звучал собор, я поднимался и молился». И неправда, что один гениален, а другой бездарен. Потому что количество работы не связано с качеством искусства.
— Известно, что история циклична, бывают хорошие периоды, бывают плохие. Как вы оцениваете современность в рамках этой гипотезы?<br />
— Сейчас происходит глобальный закат великой цивилизации, мы сдаем все позиции. Люди искусства, которые должны были ее держать, сдались и не выдержали. Пришло нашествие варваров, причем варваров не по национальности, а по духу.
— И что нас ждет?
— Ничего. Придут другие цивилизации, не хуже, но пока нам не понятные. Может быть, действительно, нет Бога, кроме Аллаха, и они перестанут нас взрывать, всех конвертируют в ислам. Я немножко шучу, хотя в каждой шутке есть доля шутки. Они ведь говорят, что приходят, чтобы влить свежие силы, что мы предали Христа и продали его идеи. Объясняю — иудейская, греческая, римская цивилизация из тысячелетия в тысячелетие давала основы бытия. Теперь «Ромео и Джульетта», «Гамлет», Чайковский, Моцарт, Бах, Рембрандт, наскальные изображения — все, что давало нам гигантское развитие, уничтожено. Во многом в этом виноваты наши дичайшие школы, где урок географии оторван от истории, от математики и литературы, а учитель пения играет пионерскую песню. Абсурд! Все равно что вам на тарелку положат кусочек мяса, рыбы, конфетку, мороженое, квашеную капусту и скажут: «Ешь!»
— Я знаю, вы скептически относитесь к российской школе и призываете к реформе.
— Потому что на самом деле школа — это связь, которая должна научить мозг думать, соединять явления и понятия, а не выхватывать в бедном мозге отдельные куски, в результате чего человек сходит с ума. И сколько бы я ни кричал, — а такие люди, как я, кричат в самые тяжелые времена, я чувствую, что за время моей жизни нужно успеть хоть немного в эти головы втемяшить элементарные, прописные истины, — сатанистов много, они не просто не слушают, они сопротивляются. Сатана всегда корчится, когда звучит музыка Баха.

Екатерина Вострилова
Фотографии Егора Сачко

Три белых коня российской экономики

К сожалению, в тени искрометных ответов президента на не менее колкие вопросы американской журналистки Меган Келли на ПМЭФ’17 осталось главное событие форума — обсуждение трех основных программ развития отечественной экономики, замечает Павел Голубев

Авторская колонка

Напомним, что 30 мая президенту положили на стол сразу две программы социально-экономического развития: одну по версии Центра стратегических разработок за авторством экс-министра финансов Алексея Кудрина, другую от Столыпинского клуба и его председателя бизнес-омбудсмена Бориса Титова, который, к слову, является еще и лидером провалившейся на последних парламентских выборах «Партии роста». Что касается трудов команды министра экономразвития Максима Орешкина, то с данным планом глава государства знаком не понаслышке еще с момента начала работы над ней нового главы МЭР в конце прошлого года. У каждой из трех программ есть свои сильные и слабые стороны, две из них являются полными противоположностями друг друга, а две во многом сходятся, что делает предстоящий выбор пути развития определяющим не только для достижения социально-экономических целей, но и политических. Если на полпути лошадь запнется, сдохнет и ставка не сыграет, то тащить эту тушу через весь ипподром до финиша придется нам всем и без особого настроения.

Программа Титова
     Столыпинский клуб именует себя и экспертной площадкой для рыночных реалистов, и поборником прав и интересов бизнеса, а своей целью и вовсе считает формирование прагматичного взгляда на развитие настоящей, а не «псевдо» рыночной экономики. Придумывать яркие и цепляющие эпитеты для своей организации у клуба получается хорошо. Мне, экономисту, на секундочку даже захотелось причаститься к данному обществу ради красивого звания «рыночник-реалист». Однако какова на вкус и качество программа, которую довольно просто назвали «Стратегией роста»? На вкус программа Бориса Титова и Ко оказалась из того же теста, что и предвыборный брендбук «Партии роста»: поддержка МСП, инвестпроектов, снижение рисков, лозунги об отставании и упущенном времени, призывы догнать и перегнать, посыл очнуться от спячки и по-быстрому провести инновационную революцию за счет модернизации рабочих мест. Иными словами, «Стратегия роста» Столыпинского клуба — это на 80 % хорошие цели и на 20 % методы их достижения. Есть ощущение, что этот труд составляли по большей части политтехнологи и люди, которые считают, что изобретать велосипед — занятие дурацкое, а не экономисты и финансисты, которые этот самый велосипед умеют хотя бы разбирать и собирать. Прозападность программы и постоянное апеллирование к зарубежному опыту — песнь для России далеко не новая, еще Григорий Явлинский в своих «500 днях» использовал подобные методы, чтобы продемонстрировать работоспособность ряда тезисов своего плана. Однако если в начале 90‑х в светлое будущее по западному образу и подобию еще как-то верилось, то сегодня стало совершенно понятно, что в наших реалиях поговорка «каков поп, таков и приход» звучит наоборот — «каков приход, таков и поп», поэтому из западных «примочек» в управлении экономикой заработать у нас может не более 10–20 %.
     Другой, не менее спорный, момент программы Титова — намерение реформировать ЦБ РФ, кардинально изменив его функции. Не вдаваясь в подробности, которые, впрочем, пока и так отсутствуют, стоит заметить, что трогать нашего регулятора сегодня дело последнее. И президент, и многочисленные эксперты, и даже МВФ признают колоссальные заслуги Банка России и лично Эльвиры Набиуллиной в сохранении стабильности курса рубля и в целом успешной монетарной политики. Однако лучшее, что может сделать ЦБ РФ, — это не делать ничего и ждать, периодически покупая и продавая валюту, чем он, собственно, и занимался последние годы. В любом случае корни прироста ВВП и спасения экономики на Неглинной искать не стоит.
     И, наконец, ключевой постулат программы Столыпинского клуба — тратить, тратить и еще раз тратить, а лучше и вовсе залить экономику деньгами, в том числе и криптовалютой. Посыл хорош, и опять-таки откуда то из-за бугра, где такой подход вроде бы работает (QE, количественное стимулирование, скупка активов). Однако возникает вопрос: что государство может купить и откуда взять деньги?
     Плюсы для Калининградской области: интерес автора программы Бориса Титова к региону. Планы по апробации части предложений «Стратегии роста» по модернизации рабочих мест на нашей территории. Введение в свободное обращение криптовалют для стимулирования спроса. Высокая корреляция с возможностями ОЭЗ.
     Минусы для Калининградской области: риск сокращения финансирования социальных программ региона в пользу мер по стимулированию спроса. В случае провала данной программы экономика Калининградской области ввиду своего небольшого размера и слабой гибкости может пострадать более других.

Программа Кудрина
     Проект развития экономики от ЦСР является одновременно и фаворитом гонки, и его паршивой овцой. Фаворитом — потому что идеи Алексея Кудрина, как и всегда, трезвы, взвешены, осторожны и главное — основаны на здоровом пессимизме. В ЦСР понимают, что отмены санкций ждать не стоит, что выход на международный долговой рынок затруднен, а влияние на стоимость нефти хоть с ОПЕК, хоть без снижается даже быстрее, нежели предполагалось в самых негативных прогнозах. А паршива эта программа тем, что львиная доля ее пунктов, мягко говоря, не вызывает восторга ни у правительства, ни у населения. Делать ставку на программу Кудрина прямо сейчас — политическое самоубийство. Позже и под другим соусом можно, а скорее, даже нужно. Что же такого предлагает программа? Во‑первых, рост пенсионного возраста на 3 года. Во‑вторых, реформа ряда государственных институтов, прежде всего, системы образования и суда. В‑третьих, сокращение государственных служащих на треть.
     Кроме того, Кудрин заявляет не о модернизации экономики, что больше смахивает на путь в никуда (в Сколково), а о цифровизации интерфейса между гражданами и государством, что способно не только сократить время на обработку сигналов и запросов со стороны населения, но и существенно снизить объем госаппарата и, как следствие, издержки. По сути, программа Кудрина — это тотальная экономия не за счет урезания бюджета и статей расходов, а за счет избавления от малоэффективных инструментов. Кудрин не предлагает экономить и копить, он предлагает перераспределять, избавляясь от ненужного в пользу эффективного. В некотором смысле идеи бывшего главы Минфина — это рыночный коммунизм, где suum cuique* приобретает сакральное значение.
     Плюсы для Калининградской области: высокие гарантии стабильности для предпринимательства в условиях ОЭЗ. Стабильный курс рубля или его умеренный рост (для производителей, ориентированных на российский рынок).
     Минусы для Калининградской области: слабая корреляция с возможностями ОЭЗ. Минимальные шансы на применение в отношении КО инструментов регионального протекционизма.

Программа Орешкина
     Глава Минэкономразвития еще с прошлого года начал работу над масштабной программой развития экономики страны на среднесрочную перспективу. Возможно, именно для этой задачи его и пригласили из Минфина, роль которого в настоящее время сводится лишь к тестированию бюджетного механизма и покупке валюты. В финансовом ведомстве Максиму Орешкину явно было не развернуться. МЭР — другое дело. Однако занятость программой для всея Руси, видимо, отняла слишком много времени, поэтому на очередную редакцию закона о Калининградской области сил министру попросту не хватило. Иначе как назвать тот закон, который получился на выходе. Хотя не все еще потеряно. На помощь молодому министру пришел молодой губернатор, который на финишной ленточке, кажется, все же спас закон от провала, выбив включение в него льгот по страховым платежам, отмену утилизационного сбора на сельхоз- и спецтехнику, введение электронных виз для зарубежных туристов и даже ряд упрощений в законе о торговле.
     Но вернемся к более масштабной программе Минэкомразвития, которая, несмотря на государственную «кухню» и, казалось бы, исключительные ресурсы, не балует деталями и четкой формой. Пока известно, что план Орешкина подразумевает так называемую «новую индустриализацию» и поддержку обрабатывающих секторов промышленности за счет не только модернизации основных фондов, но и мер протекционизма, например, с помощью тарифно-таможенных мер. Кроме того, в МЭР в рамках антикризисной программы намерены снизить налоговую нагрузку на бизнес, но скорее всего лишь в качестве «и вашим, и нашим», нежели как итог глубоких расчетов. Что касается инфляции, то ее, как и у Кудрина, предполагается таргетировать на отметке 3-4 %. Однако, если Кудрин говорит о реальной инфляции, то в МЭР пока еще работают с инфляцией из «Страны Оз» (Росстат). Что касается дешевых денег, то программа Орешкина весной этого года заявляла своей целью достичь к 2019 году уровня процентной ставки ЦБ РФ в 1 %, что сделало бы займы настолько привлекательными, насколько это вообще возможно. Бизнес при таких ставках и сниженных налогах смог бы расти как грибы после дождя. Кто за все будет платить и откуда для такого «банкета» возьмутся деньги (вспоминаем программу Титова)? Интересный вопрос. В остальном план Минэкономразвития повторяет пункты кудринской программы, но не афиширует их ввиду непопулярности у народа.
     Плюсы для Калининградской области: снижение стоимости корпоративного заимствования.
     Минусы для Калининградской области: низкая корреляция с ОЭЗ. Негативный (трудный) опыт в работе над ОЭЗ между регионом и авторами программы. Высокие риски в сфере тарифно-таможенного регулирования для регионального бизнеса.

иллюстрации: Маргарита Миронова

Калининград, 17 июля 2017 года

Пора настраиваться на «Калининград Сити Джаз-2017» – приглашаем вас на джаз-аперитивы!

Лето продолжается, традиции соблюдаются — «Калининград Сити Джаз-2017» зовёт на музыкальные аперитивы! Где? Естественно, в сквере у джаз-фонтана — перекрёсток Театральной и проспекта Мира.
Новая встреча в центре Калининграда обещает приятные вечера в кругу добрых друзей. Cобирайтесь большими компаниями, берите всё, что нужно для пикника или просто прихватите пледы, коврики, чтобы было комфортно. В этом году студенты Калининградского музыкального колледжа подготовили специальную программу, с них и начнём в пятницу 21 июля. А потом все, кого вы знаете, любите, ждёте — звёзды нашего города!

Программа концертов

Пятница 21 июля с 18:00 до 22:00
18:00 Студенческий коллектив Калининградского областного музыкального колледжа им. Рахманинова
19:00 Matkovsky Band (dixieland)
20:00 Ларион и Джон (experimental jazz)
21:00 LexusBilly — Алексей Веселов aka Lexus

Суббота 22 июля с 18:00 до 22:00
18:00 DiMinGo (blues)
19:00 Trio Paris
20:00 Markov Quartette
21:00 ГромЧЕ (Jazz Cover by Мария Белорусская)

Вход, как всегда, совершенно свободный! Приходите сами, зовите всех.

Фотография предоставлена компанией

Наступило время экономики знаний

Директор института экономики и менеджмента БФУ имени Канта и Калининградской школы бизнеса Александр Баринов о том, что впервые российский рынок переживает превышение предложения над спросом, и новых методах, совмещающих образование айтишников с биологами и экономистами

— Калининградская школа бизнеса год провела в стенах университета. Как он прошел?
— Переходный период внедрения школы бизнеса в университет закончился, первый год вместе с университетом мы прошли удачно. Несмотря на кризисные явления в бизнесе и в бизнес-образовании в том числе, вышли на 70 % традиционной нагрузки. Это очень хороший результат — не только по цифрам, но и по составу участников, набору программ, их долгосрочности. Можно воспринимать этот результат и как косвенный признак того, что бизнес стал более оптимистично смотреть на свои перспективы и через обучение продолжает искать новые возможности роста. Осенний набор слушателей в школу бизнеса должен либо подтвердить, либо опровергнуть эти мои мысли и предположения. Но складывается ощущение, что экономическая ситуация начинает исправляться, — как говорят, дно мы прошли, и кажется, снизу уже никто не стучит.
— Кто ваши новые слушатели? Изменилась ли аудитория школы бизнеса?
— Наверное, все 25 лет существования школы бизнеса — до прихода в БФУ — я говорил своим коллегам одну и ту же фразу: «Уважаемые, наступит время, когда старые клиенты от нас откажутся. Где возьмем новых?» И это время на самом деле наступило. За минувший учебный год в школу бизнеса поступают либо представители новых компаний, либо новая волна менеджеров старых компаний. И то верно, за 25 лет наши старые клиенты многому научились, у них уже другие цели и задачи в жизни, по отношению к бизнесу — тоже. Они сводятся либо к обновлению команды — и это нормально, — которая будет управлять операционной деятельностью, либо к передаче бизнеса детям. Пожалуй, впервые я смотрю на появление нового поколения в бизнесе.
— Что вы видите в новом поколении особенное?
— Любое новое поколение не похоже на предыдущее. Если говорить об уровне подготовленности, то на начальном этапе он всегда низкий, мягко говоря. Отличие состоит в том, что новому поколению придется сложнее. Старое поколение на рынке очень сильно присутствует и сдавать позиции не собирается, новому придется самоутверждаться путем создания более эффективной бизнес-модели. Либо искать собственную нишу, что еще сложнее. При этом у нового поколения есть одно несомненное преимущество — ему посчастливилось жить в век Четвертой технологической революции.
— Да, о ней все знают, но, наверное, пока еще мало представляют, как она повлияет на бизнес?
— А для этого действительно нужна соответствующая подготовка и обучение. Например, Европейская академия инноваций ежегодно набирает в летнюю школу 600 человек. Наш университет стал единственным в России, получившим приглашение, — на три недели туда поедут семь представителей трех институтов БФУ имени Канта. Программа предполагает экспресс-обучение по теме создания успешного стартапа — от идеи до завершения. Читают лекции около сотни лекторов из MIT, Стэнфорда, Google и других ведущих мировых университетов и компаний. Я думаю, подобные образовательные проекты, в которых и наш университет, и школа бизнеса постоянно принимают участие, неизбежно повлияют на уровень знаний тех молодых людей, которые сегодня увлечены стартапами, живут идеями, но часто отрываются от реальности.

Многие практические вещи, которые не давались в университете прежде, мы тоже перенесли на традиционное обучение — бизнесу очевидно нужны не теоретики, а практики, даже если они только что получили диплом о высшем образовании

— Однако согласитесь, что до сих пор ведутся разговоры о том, что высшее образование оторвано от реальности, что вузы готовят специалистов, не востребованных рынком. Как меняется университетское образование?
— Для опровержения ваших слов об оторванности от запросов рынка скажу о новом методе, который внедряется в БФУ уже со следующего учебного года. В университете сейчас идет набор на программу «Высокие технологии и инновационные бизнес-системы» сразу в трех институтах: экономики и менеджмента, живых систем, физико-математических наук и информационных технологий. Мы соединяем биологов, математиков и IT с экономистами. Для чего это делается. Впервые у нас появляется программа, по которой студенты в течение двух лет изучают одни и те же научные курсы, проходят своего рода универсариум. Потом, в зависимости от своих интересов, предпочтений, желания развиваться в том или ином направлении, они выбирают и сознательно принимают решение, в каком институте учиться дальше, какую получать специализацию. Это так называемые «майнеры», которым мы даем возможность разных траекторий подготовки: от научной до предпринимательской. За семестр надо набрать 30 зачетных единиц, за четыре года — 240 единиц. Набираешь — получаешь диплом, который представляет собой набор различных знаний и рождает уникальную компетенцию, выстроенную индивидуально. На мой взгляд, это абсолютно правильный подход: биоинженеров учат экономике, а айтишники программируют для биологов или экономистов.
— В этом смысле бизнес-школа каким образом интегрируется в университет и университетские тренды?<br />
— Многие знания, которые преподаватели школы бизнеса раньше давали только своим слушателям, теперь преподаются на университетских курсах. Все курсы направлены на практическое использование — согласитесь, невозможно предпринимателям читать одно, а магистрам и бакалаврам совершенно другое. Разница только в степени глубины подачи материала. Многие практические вещи, которые не давались в университете прежде, мы тоже перенесли на традиционное обучение — бизнесу очевидно нужны не теоретики, а практики, даже если они только что получили диплом о высшем образовании. Школа бизнеса, в свою очередь, привлекла новый преподавательский потенциал. И совсем уже на стыке бизнеса и университета мы создали магистерские программы, работающие по известному модульному принципу школы бизнеса. Это очень интересный опыт обучения в смешанных группах предпринимателей и студентов — магистров университета. Даже время учебы коррелируется для таких групп по принципу, принятому в бизнес-образовании.
Хочу еще сообщить, что Калининградская школа международного бизнеса возвращается к программе «Развитие бизнеса: лучшая мировая практика». Мы держали паузу длиной в три года, за эти три года научно-технический прогресс в корне изменил многие направления деятельности. Мы не можем от этого процесса отставать. Поэтому сейчас договариваемся с канадским университетом по обучению наших предпринимателей по программе, связанной с бизнес-аналитикой, а с нашим традиционным сингапурским партнером — о том, чтобы получить представление о нейромаркетинге — маркетинге на основе нейросистем. Мы делаем акцент на этих совершенно новых направлениях, чтобы бизнес видел перспективу, знал о том, как мир собирается развиваться в ближайшем будущем, что новые знания создают не только новые сферы для предпринимательства, новые профессии, новые услуги, но и новые запросы потребителей, на которых на самом-то деле и стоит любая процветающая экономика — и в глобальном смысле, и в сугубо частном.

— На Петербургском экономическом форуме в очередной раз говорилось о том, что спад в экономике прекратился, но реальные доходы населения не растут уже несколько лет подряд. Когда потребительский рынок сжимается, бизнес сидит и ждет, что повысится платежеспособность, или ищет — с вашей помощью тоже — новые инструменты для развития?
— Потребительский рынок, безусловно, является критерием выхода из кризиса, одним из инструментов, связанных с развитием экономики. Когда уровень потребительской активности начнет расти, вот тогда мы точно выйдем из всех кризисов. Сейчас положение шаткое, но в отдельных отраслях уже заметно оживление — в туризме, автомобильном ритейле. На мой взгляд, наступил момент, когда маятник качнулся в сторону роста. Хочется верить, что это не временная волна. За всю историю школы бизнеса мы пережили несколько кризисов и всегда старались предложить продукт, адекватный запросу бизнеса в тех или иных условиях. После кризиса 98 года создали целый набор функциональных программ, позволяющих улучшать эффективность компаний. В 2008 году предложили проект построения конкурентоспособной компании. Сейчас предлагаем заниматься поиском эффективной бизнес-модели в условиях нестабильного рынка. Очень непростая программа, но она заставляет задуматься о другом подходе к бизнесу, сделать его дифференцированным, отличным от бизнеса конкурента. Вроде бы известные истины, законы рынка, но когда человек начинает задумываться о конкретике? Когда петух клюнет. Вот — клюнул. До 2000 года мы жили в условиях дефицита — и все продавалось, до 2008 года мы жили в условиях безоглядного потребления — опять все продавалось. Сейчас наступил момент, — может быть, первый раз в истории новой России, — когда предложение превышает спрос. Но надо понимать, что современный мир теперь создается экономикой знаний, а не экономикой материальных ресурсов, как все время до этого момента. Когда мы говорим, что имеем материальный — сырьевой, промышленный, технический — потенциал, то одного его уже недостаточно. Нужно иметь еще и нематериальный потенциал, связанный со знаниями, умениями и навыками работников, адекватными современным технологиям. И здесь задача сложнее, более долгосрочная, чем создание материальных активов, и нельзя выполнить эту задачу без развития образования, в том числе и своего собственного.

тел.: +7 (4012) 95-63-87, 95-62-98
lesia@kibs.ru
www.kibs.ru

Мода на стартапы: против или вместе?

Несколько вопросов Александру Баринову о том, убивают ли IT-стартапы традиционный бизнес

— Александр Яковлевич, задам часто встречающиеся вопросы о противоречиях нового и старого бизнеса. Традиционный бизнес привык бизнес развивать, стартаперы стараются от него избавиться — продать и забыть. Инвесторы несут деньги в стартапы и не хотят инвестировать в традиционный бизнес. Все хотят заниматься стартапами, никто не хочет заниматься предпринимательством. Все хотят быстрых и больших денег, а не многолетнего труда на процветание компании. Убивает ли мода на стартапы классическое предпринимательство?
Поспорил бы насчет «убивает». Мода на стартапы — это не мода, как вы говорите, а необходимость сегодняшнего дня. Опираясь на новые технологии, представлять новые товары, услуги, бизнес-модели. Я извиняюсь, появился вместо лошади паровоз — начал развиваться железнодорожный транспорт. Что плохого-то? Научно-технический прогресс не остановить. Кто лучше сможет запустить научные разработки в предпринимательскую среду, тот и победит. Поэтому я, если использовать вашу терминологию, за моду на стартапы, потому что они будут порождать совершенно новые виды услуг, продуктов и организацию работы с клиентом. Клиент все равно будет платить только за то, что ему нужно. Стартап, не стартап, традиционный бизнес, нетрадиционный бизнес — без разницы, ценность, создаваемая компанией, либо есть, либо ее нет. «Вестер» — традиционный бизнес, «Виктория» — тоже традиционный бизнес, но есть успешный традиционный бизнес, есть неуспешный. То же самое со стартапами. Традиционный бизнес был и будет, но он тоже будет меняться. Вдруг «Амазон», торгующий онлайн, купил большущую американскую сеть WholeFoods за $13 млрд. Зачем? Затем, что «Амазон» хочет совместить свой инновационный подход с традиционным. При этом и традиционный бизнес тоже лезет в онлайн-торговлю. Для чего? Да для того же самого — добиться экономического эффекта! Чем больше таких соединений традиционного с новым, тем лучше и для бизнеса, и для клиента.
Но какой-нибудь бизнес-ангел инвестирует в стартап, даже не думая о возврате инвестиций. А реальному бизнесу не хватает воздуха из-за отсутствия свободных денег на рынке. Не видите противоречия?
Противоречия нет, это законы рынка. Предприниматель создает бизнес, начинает его развивать, хочет заработать. Инвестор деньги имеет и тоже хочет заработать — на деньгах. Вкладывает туда, где чувствует, что потенциально может заработать. Естественно, что его привлекают нетрадиционные виды бизнеса, где есть конкуренты, где маржинальность низкая, он ищет что-то новое. Риск высокий? Очень высокий, но и отдача в случае успеха многократно превышает издержки.
Это новое отношение к капиталу, какая-то новая психология рынка?
Это психология любого предпринимателя, который живет в условиях неопределенности, тоже имея риски при инвестициях в свой же бизнес. Они меньше, естественно, чем при инвестициях в гипотетический успех стартапа.

Любовь Антонова Фотографии Егора Сачко

Пора настраиваться на «Калининград Сити Джаз-2017» – приглашаем вас на джаз-аперитивы!

Здесь