Искусствовед и главный научный сотрудник научно-экспозиционного отдела Калининградского музея изобразительных искусств Лада Сыроватко знает рыночную цену прошлого. В разговоре с Анной Яковлевой она назвала антикварный бизнес «бизнесом на незнании», рассказала, как подлинные сокровища порой продаются за бесценок, а копии — по цене бриллиантов
— Лада, вы и музейный сотрудник, и коллекционер. Где граница между сохранением искусства и личным бизнесом?
— Музейный сотрудник по этическому кодексу не может делать коллекционирование бизнесом. Конфликт интересов «сохранить для всех» против «присвоить себе» слишком высок. Даже когда случается выставлять свою коллекцию, делаю это на благотворительной основе. К тому же я коллекционирую портретную миниатюру и гравюру, то, что интересно в основном коллекционерам миниатюры. А их количество в нашей стране можно пересчитать по пальцам. Увлеченность коллекционированием, конечно, сказывается на работе. Я довольно хорошо представляю себе концепцию комплектования музея, отдельные тематические коллекции и отношусь к ним едва ли не с большим рвением, чем к своему собранию. Мне нравится исследовать и по возможности пополнять.
Что же касается коллекционирования как бизнеса, главная валюта здесь — насмотренность. Её не купить, но именно она конвертируется в деньги. Международный стандарт для причисления предмета к антикварным составляет столетний возраст. В России антиквариатом считается всё, созданное до революции. В Калининградской области свой ориентир — созданное до 1945 года. Это отдельный рынок со своей арифметикой.
— Почему?
— Анклавность, политическая ситуация, исторические обстоятельства. Один мой знакомый как-то сказал, что Кёнигсберг был провинциальным и малоинтересным для путешественников городом, перевалочным пограничным пунктом, Калининград, в сущности, такой же. Но соединение чужого запретного прошлого, советского настоящего и мечты о невероятном городе будущего породило мифический и мистический «город К.» Такой же миф имеет разве что Санкт-Петербург, который и задумывался его «строителем чудотворным» как город-символ, город-миф, Четвёртый Рим. И вот этот миф местный бизнес, прежде всего туристический, стремится монетизировать.
Ввезти в Калининградскую область предметы искусства и антиквариата крайне сложно, вывезти — почти невозможно. Этим пользуются некоторые локальные продавцы, каким-то образом все же находящие каналы. Турист хочет увезти частичку «местного колорита», и ему говорят: вот чашечка, из неё в 1940-м пили кофе в Кёнигсберге. А чашечка, вполне вероятно, в Кёнигсберге и не бывала, куплена на европейском блошином рынке за бесценок. Музеям нужны артефакты для создания исторических коллекций, и они вынуждены ориентироваться на предложение. Я постоянно просматриваю и крупные, и мелкие аукционы. Естественно, мониторю среднерыночные цены по европейским и российским площадкам. Разница убийственная: одна и та же вещь в Калининграде стоит порой в десять раз дороже, чем на аукционе в Германии, Британии или Франции. Даже с дорогими российскими аукционами разница значительная. Но средний покупатель этого не знает или не имеет возможности сравнить. Увы, если не весь, то значительная часть здешнего бизнеса на купле-продаже ценностей держится на незнании потребителя. И продавца, кстати, тоже.
— То есть заработать может любой, кто просто понимает больше других?
— Совершенно верно. Есть такое понятие: первичный аукцион. На нём очень интересно работать, если ты хоть немного разбираешься. На Сотбис или Кристи с хорошей экспертизой и дурак купит, были бы деньги. Но вот найти на низовом аукционе предмет музейного качества — это удача, маленький детектив. Приходилось покупать вещи за небольшие деньги у людей, которые не осознавали их ценности или даже были заинтересованы в быстрой продаже больше, чем в адекватной цене. Например, на Ebay у американского продавца ковбойских сапог за семь тысяч рублей я приобрела портрет, до 1921 года находившийся в знаменитой венской галерее «Альбертина», сбив первоначальную цену в 23 000 рублей. Портрет великолепный, родная рама, паспарту. Я настолько тогда удивлена была, что написала ему: «Вы знаете, что это музейного качества работа?» И получила шокирующий ответ: «Мне плевать, я скопом распродаю от имени наследников, комиссия всё равно не вырастет». А наследники ценности предмета — ни материальной, ни художественной, ни исторической — не понимали. Та же история с миниатюрным портретом работы Микеле Альбанези, придворного художника короля Неаполя и Сицилии. Я отдала всего тысячу рублей за него — начальная молоточная цена. Или подписная чайная пара Даготи за семь тысяч рублей начала 1800-х, также начальная молоточная цена, идеальное состояние. Музейный экземпляр, без всяких сомнений. Не буду говорить, за какую цену ушла её «сестричка». Везение? Да. Но и знание. И в какой-то мере упёртость. Потому что никто из потенциальных покупателей не предполагал, что в магазине снаряжения для родео может оказаться ни с того ни с сего портрет Гаэтано Бартолоцци работы Виоле, получивший медаль на салоне Королевской академии 1803 года. А только что зарегистрировавшийся на портале, не имеющий «звёзд» продавец фарфора начнёт сразу с Даготи.
— Выходит, надо вовремя распознать музейный предмет там, где его никто не ждёт?
— Именно. Но есть нюанс. Наценка в 30% за находку, реставрацию, привоз — нормальная. Ты потрудился, нашёл, вложил свои знания в экспертизу. Нормально, когда известный английский антиквар и арт-дилер Филипп Моулд продаёт полотно или акварель, купленную за бесценок, в тысячу раз дороже, потому что эта акварель оказывается неизвестным портретом Диккенса, а полотно — допустим, подлинником Ван Дейка. А есть люди, которые покупают тиражную вещь за 50 000 рублей (сколько она и стоит) и предлагают музею за миллион. Двадцатикратная выгода. И это уже не бизнес, а грабёж. Особенно цинично, когда продавец сам же рассказывает: «Я купил у чёрных копателей за бесценок, а теперь музей вынужден взять, потому что никто ему больше такого не предложит». Да, есть уникальная скульптура, оригинальный единственный экземпляр, который должен быть в музее. Но даже в этом случае наценка в 20 раз не имеет ничего общего с реальной стоимостью. Это чистая спекуляция на беспомощности институции.
— А как же честная работа? Например, реставрация плюс атрибуция?
— Вот пример корректной модели, который я уже приводила. Филипп Моулд нашёл портрет Диккенса, считавшийся утерянным, провёл экспертизу, реставрацию, доказал авторство. Цена взлетела в разы, но все понимают, что портрет столько и стоит. К тому же продавец честно назвал свою покупную цену и объяснил, за что добавил стоимость. Такие сделки этичны и прибыльны одновременно.
— Частные коллекции помогают чему?
— Частная коллекция — всегда сохранение. Даже если владелец, как Кощей, «над златом чахнет», он бережно относится к предмету. После его смерти неизбежна дисперсия — распыление. Часть попадёт в музеи, часть в другие руки. Но сам выход на аукцион вводит вещь в научный оборот: появляются каталоги, предмет выходит на публичное экспонирование, его исследуют, реставрируют, на аукционную публикацию можно ссылаться.
Есть ещё одна важная составляющая коллекции. Само собрание — тоже своего рода произведение искусства. Автопортрет собирателя. Крупные собрания становятся основой музеев: Третьяковская галерея носит имя её основателя, не будем забывать, частного коллекционера. Эрмитаж вырос из частной коллекции Екатерины II, в которую влились приобретённые ею крупнейшие коллекции — Кроза, Уолпола и других известных собирателей. Музей Тэнси — лучший сейчас музей портретной миниатюры — фактически частный. Ядро музея Тропинина и московских художников его времени — коллекция его основателя Феликса Евгеньевича Вишневского. Если государственному музею удаётся приобрести или получить в дар чьё-нибудь частное собрание, его долг — выделить это в особый персональный фонд, чтобы сохранить внутренние связи. У нас на временном хранении и экспонировании сейчас скульптура Брахерта «Танец» 1919 года. Считалась утерянной. Недавно её купил на российском аукционе калининградский коллекционер. Теперь посетители могут увидеть шедевр. Частные руки возвращают утраченное — это факт.
— Есть ещё случаи таких находок? Например, после войны?
— Полно. Первый архитектор Калининграда Арсений Максимов на руинах Кёнигсберга подобрал три листа Пиранези — подлинные, первые оттиски из мастерской с печатями Кёнигсбергской академии художеств. Отдал в музей. Безвозмездно. Сейчас это часть нашей коллекции. Участник штурма Кёнигсберга нашёл в Кнайпхофской ратуше прижизненный портрет Канта работы Беккера (1768 год). В 2024 году на юбилей Канта эта картина приезжала из Пермской галереи, где теперь её дом, погостить «на историческую родину», об этом договорились директора институций. В московских коллекциях можно найти прекрасные графические произведения русских художников со штампом Dorgerloh’sche Stiftung. Об этом специально для нашего музея делал доклад на основе своих исследований выдающийся московский коллекционер, меценат, искусствовед Сергей Александрович Подстаницкий. В своё время Август Доргерлох (или, как его называли на французский манер, Огюст Доргерло) подарил Кёнигсбергской академии своё огромное собрание графики — 70 000 листов! Такое масштабное дарение не успели даже описать, каталогизировать. После войны листы с этим штампом всплывали по всему миру — не только у московских коллекционеров, на и на европейском арт-рынке. Жалкие остатки былого великолепия. Основной массив, скорее всего, превратился в пепел в 1944-м. Но то, что спасено, спасено случайными людьми. И с нашим музеем тоже связана такая история. Молодой советский солдат увидел среди руин что-то голубое. Оказалось, пейзаж, очень красивый. Солдат поднял его и нёс как талисман. Он даже не понял, что это подлинник, потом держал на кухне коммунальной, думал, что открытка в рамочке. Дочь, пожилая женщина, по просьбе отца вернула семейную реликвию туда, где она была найдена — приехала в Калининград и подарила нашему музею. На обороте оказался штамп Кёнигсбергской академии художеств и коллекции Доргерлоха. Естественно, это была не открытка, а прекрасная работа известного французского художника XVII века.
— А как насчёт вывоза ценностей за границу? Говорят, многое утекло.
— Утекло — не то слово. После войны масштабный вывоз из Восточной Пруссии в Польшу организовал кардинал Вышиньский. Винить его трудно: он спасал деревянную скульптуру из руин кирх, иначе всё погибло бы. В советские годы в Кёнигсбергскую — не Калининградскую ещё — область приезжали музейные сотрудники, вешали на архитектурные памятники бумажные записки со штампом и своей подписью — «охранные грамоты». Указывали, где производить раскопки, делали экспертизу найденным ценностям. Среди них была, например, Галина Владимировна Коган, сотрудник музея Достоевского, ученица знаменитого Николая Анциферова, автора книги «Душа Петербурга». Она рассказывала, сколько опасностей приходилось преодолевать первым на этой земле после войны музейщикам. На неё и со стены взорванных зданий кирпичи сыпались, и за шпионку свои же приняли, чуть не расстреляли, и проваливаться в разрушенные коммуникации случалось. Найденное централизованно распределяли по музеям России, Урала, Сибири. Кое-что оседало в частных руках — случайно или намеренно. Например, один из древних манускриптов, хранившихся в Восточной Пруссии, достался, видимо, какому-то недобросовестному человеку, который разодрал его на листы и продавал музеям в 1950-е годы.
Недавно миниатюра из коллекции консула Миньковского (брата известного математика) ушла с аукциона за смешные деньги. Но это законная продажа: Миньковский умер до войны, его собрание распродали ещё в 1920-е. Многое из этого собрания, некогда экспонировавшегося владельцем на собственной вилле (она, кстати, сохранилась), уже давно в европейских музеях. А вот миниатюра эта оказалась в 1970-е в частной коллекции в Ленинграде! Это удивительно — коллекционеры тех лет считались подозрительными, не советскими людьми. Только в 1990-е начали, что называется, «выходить из тени». Пример с коллекцией Миньковского — о том, как предметы коллекций законно кочуют по крупным аукционам, переходят из рук в руки. В последние годы громких криминальных вывозов именно из Калининграда я не припомню. То, что могло уехать, уехало давно.
— Научное сотрудничество с зарубежными коллегами продолжается?
— Да, культура отмены в науке не работает. Музеи и библиотеки не закрыли для нас свои виртуальные ресурсы. Мне случалось в последние годы при экспертизе произведений искусства обращаться за справкой и в Британский музей, и в Гринвичский морской архив, и лично к господину Бернду Паппе или госпоже Натали Лемуан-Бушар, специалистам по европейской миниатюре. Никогда не отказывали. Однажды произошла поразительная вещь. Мне нужно было получить документы из Национального архива Британии, касающиеся Робина (Романа Васильевича) Кроуна, известного российского деятеля флота, настоящего героя, родоначальника целой династии прославленных русских моряков. Загвоздка была в одном: за сканы нужно платить, а как это сделать без возможности банковских переводов? Я написала, что оплатить заказ у меня не получится и придётся его аннулировать. И… получила сканы всех необходимых мне двадцати страниц. Бесплатно. С таким вот электронным письмом: «Вы, конечно, знаете, что в своё время экспедицию Кука беспрепятственно пропускали воюющие с Англией страны, потому что научные открытия важны для всего человечества. То же произошло и с французской экспедицией Лаперуза. Давайте будем верны этой традиции: для науки нет границ».
— Кто и как определяет рыночную цену реликвии?
— Факторов много. Спрос, художественная ценность, «раскрученность» автора, история предмета, уникальность или, наоборот, узнаваемость, тренды, мода. Самый востребованный тип в Калининградской области — предметы «прусского» периода. Спрос формируют локальные продавцы, деятели искусства и устойчивый туристический образ «Калининград — русская Европа». При этом на местном рынке часто продают вещи, выдаваемые за местные, а на деле привезённые из Центральной России или Германии. Инструменты оценки для тех, кто делает хотя бы первые шаги в этом бизнесе — аукционные дома: «Литфонд», «Русская эмаль», Петербургский аукционный дом. Есть «блошиный рынок» и интернет-площадки, например, «Мешок». Но большинство площадок, даже солидные аукционные дома, прямо предупреждают, что они не осуществляют экспертизу, а описание продавца может быть некорректным.
— А сертифицированные эксперты? Кто имеет право официально оценить?
— Есть эксперты, закреплённые при таможне. Они выдают разрешение на вывоз культурных ценностей. Я, например, имею право делать атрибуцию, то есть определять автора, эпоху, состояние, рекомендовать стартовую цену по аукционам. Но не являюсь сертифицированным экспертом для таможни. Человек приходит ко мне, я пишу атрибутивную экспертизу, с ней он идёт к таможенному эксперту, который может принимать или не принимать её во внимание. Например, гравюра: историческая ценность есть, но рыночная стоимость невелика — выпустят. А уникальная скрипка XIX века — уже проблема. У моего сына есть скрипка, и когда мы ездили на конкурсы, каждый раз нужно было оформлять разрешение, а скрипка имела паспорт.
— А что происходит на границе с предметами искусства?
— Казалось бы, ввоз не должен вызывать опасений, особенно если частный коллекционер, например, везёт свои предметы из России в Россию для экспонирования и музей это подтверждает. Но увы! Такой документ таможня может принять или посчитать «филькиной грамотой». Самая болезненная процедура — таможенный досмотр. И тут даже государственные музеи не застрахованы от неприятных минут. Конечно, артефакты доставляют специально обученные сотрудники в специальном оборудовании. Но даже эрмитажные вещи могут распаковать, начать перетряхивать. Опытный музейщик, конечно, сумеет пресечь такую проверку и никому свой предмет в обиду не даст. Иное дело — частный коллекционер. Кто его защитит?
— Оцените бизнес на реликвиях в Калининграде. Это законно и прибыльно?
— Прибыльно — да. Законно при условии, что ты честно декларируешь происхождение и не нарушаешь Таможенный кодекс. Вижу успешные модели. Прежде всего, это частные музеи. Например, «Квартиры» Александра Быченко, «Музей Тильзитского мира», Центр русского искусства Рустама Алиева. Сувенирный бизнес на репликах. Экскурсионные маршруты по историческим районам. Самый перспективный путь — не продажа подлинников (их почти не осталось), а развитие туристических услуг и сувенирка на основе качественных копий. Мне кажется, очень перспективным было бы создание ландшафтно-архитектурных заповедников в Амалиенау, Ратсхофе, Марауненхофе. Там ведь не только архитектура, но сама среда, конфигурация улиц, зелёные ботанические памятники нуждаются в защите.
— Назовите три приоритета для региональной стратегии по реликвиям.
— Первое: сохранение наследия в среде бытования, корректная реставрация всего, ещё поддающегося реставрации. Второе: государственная программа поддержки меценатов, чтобы дарить музеям, участвовать в их проектах было и выгодно, и почётно. Третье: экспертная аттестация частных коллекций и создание Музея частных коллекций, клубов коллекционеров, как это в столице уже происходит, для совместных выставок с государственными музеями, для охраны частных коллекций, каталогизации, поощрения их создателей, для определенных привилегий — хотя бы облегчённого прохождения границ для участия в выставках за пределами Калининградской области. Сейчас настоящий коллекционер не зарабатывает, а тратит. Надо сделать так, чтобы вложение знаний, сердца и души в искусство и старину перестало быть убыточным. Тогда и бизнес станет этичным, и общество перестанет терять наследие.
22,7 млн рублей за объект, который они увидели только после сделки. Так у казанского девелопера Айдара Мифтахова и его партнёров появился Алленберг, бывшая прусская больница на 10 гектарах в Знаменске. В интервью Дарье Шевердяевой предприниматель рассказал, как принимаются решения о таких покупках, как сочетаются эмоция и расчёт и зачем начинать проект, который может окупаться 40 лет
— Да. Прежде всего — Владимир Михайлов, мой лучший друг, одногруппник, человек, с которым у нас уже длинная предпринимательская история.Так получилось, что мы с ним со студенческой скамьи вместе. Конечно, моя супруга Диана, которая как человек глубоко вовлечена в этот проект, но в целом это история не одного человека. В такие проекты в одиночку не заходят. Здесь важны доверие, трезвость, способность спорить и принимать длинные решения. Если бы не они, то в такой проект я, казанец, который никогда не покупал объекты за пределами Казани, наверное бы, не пошёл. А в этой орбите, троицей, мы работаем уже давно. Поэтому часто повторяю, что я силён не просто своей командой — я силён своими партнёрами, окружением. Особенно в непростое время. Я не из предпринимателей-одиночек, которые всё тянут на себе.
— А как вы нашли объект? Я читала на «Клопсе», что увидели Алленберг в соцсетях. Давайте подробнее.
— В глазах Дианы, моей супруги, я не увидел отторжения. Она в девелопменте много лет, сильна в оценке рисков. Супруга не смотрела на Алленберг как на красивую историю — она сразу видела документы, ограничения, due diligence*, возможные юридические и финансовые последствия. И это было важно: восторг без такого взгляда легко превращается в авантюру. Я её в шутку называю своим «внутренним ChatGPT» — сам много работаю с нейросетями, и она мне часто говорит: «А ты вот это учёл, вот это проверил?» И я: «Точно, надо учесть». И здесь мы с ней достаточно быстро всё прогнали. К этому моменту до торгов оставалась, по-моему, неделя. Чтобы не прошляпить, нужно было буквально за два дня всё решить. На широкую команду я это тогда ещё не выносил. Когда сказал, конечно, все были в шоке. Но восприняли с воодушевлением. Потому что людям, мне кажется, важно быть частью большого дела, движения. После я уехал в загородный дом родителей подумать. Вечером сидел с ноутбуком, документами, прогонял конкурсную документацию через нейросети, смотрел с разных сторон, размышлял под разными углами. В итоге на следующий день мы приняли решение подать заявку. Подали — и выиграли торги. Вот так это и получилось.
— Я выходец из финансовых структур. Поэтому всё, что касается финмоделей, рентабельности и так далее — несмотря на внутреннюю романтику, — базово строится на умении считать деньги. Я размышлял: объект интересен в контексте того, что государство сейчас делает многое, чтобы дать инструменты для восстановления [культурной среды], несмотря на турбулентность. О чём я говорю: есть программа ДОМ.РФ. Кредит под 9%, сейчас уже 6%, если гостиницу делаешь. Есть ещё несколько классных инструментов для получения дешёвых денег. Я исходил из следующего: небольшая цена входа и большой актив в собственность. И у нас есть время. Потому что большинство активов ОКН (объект культурного назначения. — Ред.), которые продаются за 1 рубль — это же не просто «за 1 рубль». Ты должен восстановить объект и превратить его во что-то классное в достаточно сжатые сроки. Иногда это сложно не потому, что ты неэффективный, а потому что любой объект ОКН подразумевает сотни шагов, писем, процедур. Меня это не пугает. Но если бы нам нужно было за год всё восстановить, фактор риска был бы высоким. А здесь мы увидели в конкурсной документации, что у объекта нет статуса ОКН. Есть письмо о том, что он обладает признаками. Я увидел в этом сигнал. Как будто нам говорят: «Ребята, мы понимаем, что объект сложный, и условиями торгов даём вам время, чтобы вы работали тщательно». Это тот вывод, к которому я пришёл после анализа. Понятно, что спрашивать будут, в любом случае будут. Но с учётом резонанса контроль идёт не только через формальные процедуры, а через общественное мнение.
— Медицинская в каком смысле?
— Я знаю, что в Калининградской области есть несколько человек, очень глубоко изучавших тему Алленберга. С некоторыми я ещё даже не встречался, не успел. Меня связали с Иваном Скобеем. Он врач, фанатичный историк, презентовал книгу «Медицина Восточной Пруссии». У него есть очень подробные статьи со ссылками на источники, где он разбирает историю Алленберга. Иван поделился материалами. Недолго думая, я запустил через нейросети глубокое исследование по теме возможных экспериментов над людьми, убийств и так далее. Если говорить о выводах, то никаких подтверждений этому нет, хотя люди в комментариях пишут об ужасах так уверенно, что даже удивляет. Иван мне говорит, мол, смотри, это не значит, что у места нет трагического слоя. Он может быть. В том смысле, что когда пришли фашистские войска, пациенты психиатрических больниц считались неполноценными, их действительно этапировали в концлагеря, в Зольдау прежде всего. В Зольдау большинство из них погибло. Но истории про массовые нечеловеческие действия именно на территории Алленберга — нет. Я люблю работать с фактами. Конечно, есть желание копнуть немецкие архивы, возможно, мы займёмся. А всё остальное, скорее, воображение.
Хочу поговорить о том, как были приобретены состояния за последние 35 лет. И как можно заработать миллиард рублей сегодня. Почему миллиард? Потому что в 2026 году миллиард долларов в нашей стране «с нуля» заработать почти нереально (кроме IТ-сектора), а миллион долларов — это мало, цена двушки в центре Москвы. Ярд в рублях довольно симпатичная сумма, и доход с него по текущим ставкам депозитов составит более 10 миллионов в месяц, что как раз соответствует распространённому стандарту безбедной пенсии, даже если предположить, что половина дохода разумно реинвестируется. Сначала идентифицируем ГЛАВНУЮ ЦЕЛЬ. В дальнейшем будем подразумевать под проектом достижение собственного капитала в миллиард в форме любого доходного актива, приносящего не дома, яхты, машины и прочие элементы УУLL (успешного успеха и luxury living), а рабочий капитал. Для упрощения исключаем любые формы old money, неустановленные источники и криминальные способы обогащения. Помните знаменитую фразу Генри Форда: «Я могу вам рассказать о том, как заработал любой свой миллион долларов, кроме первого». Только честный self-made «с нуля», в котором стартовый капитал зарабатывается в найме или занимается у родных под проценты.
Modus operandi
Налоговая нагрузка на бизнес выросла в 3,5 раза, покупательная способность рухнула, а привычные каналы коммуникации
— Вся проблема, на мой взгляд, состоит в том, что будущее — по крайней мере, мне — представляется покрытым густым туманом. Мы не можем ничего прогнозировать, а это очень плохо для бизнеса. Нам говорят о том, что мы могли бы подготовиться к новой ставке НДС, простите, 5% — это не НДС, как выясняется, это налог с оборота. Можно к этому готовиться, но оборот является характеристикой спроса. Увеличение налоговой нагрузки на самом деле не смертельно. Мы просто откатимся на рыночную ситуацию десятилетней давности: те же товары, те же поставщики, но, возможно, другая ситуация в части потребления. Поэтому смертельны не [высокие] налоги, смертельно уменьшение объёма выручки, — заявил генеральный директор группы компаний «Номинал» Валерий Будённый.
— При этом мы прекрасно понимали, что услуги смежников, не работавших прежде с НДС, начнут дорожать. И мы это увидели с начала года. Мы обратили внимание на то, что повышение НДС на 5% привело к удорожанию услуги на 15%. Мы не считаем чужих денег, просто смотрим, как это отражается на нас, на [транспортной] отрасли в целом. Что стало неожиданностью? С 1 января этого года субъекты МСП, занимающиеся автомобильными перевозками, не могут пользоваться льготой по страховым взносам, когда применяется пониженный тариф 15% вместо 30% с выплат сотрудникам свыше полутора МРОТ. В перечне приоритетных сфер экономики, утверждённых распоряжением правительства, грузоперевозки автомобильным транспортом не включены. При этом туда включена деятельность воздушного, водного и космического транспорта. Для меня это странно, за гранью логики, — сказал Сергей Гоз и добавил, что 30 лет, в течение которых он занимается бизнесом, ещё ни разу не видел таких плохих результатов по итогам первого квартала года.
Кроме ситуации с повышением НДС, калининградский бизнес страдает от блокировки мессенджеров. «Телеграм» для многих был активной площадкой для продаж и выстраивания коммуникаций с клиентами. Отечественный аналог Макс пока не обладает достаточным функционалом. А переход на специализированные программы для общения с целевой аудиторией обходится дорого. После блокировок у бизнеса практически не остается работающих ресурсов для продвижения товаров и услуг. По словам основателя компании «Эльтрис» Елены Бахарь, Макс — недоработанная площадка с потенциальным развитием. А «ВКонтакте» до сих пор он не является инструментом для привлечения клиентов.
Калининградская драма ищет новые формы, не боится авторских прочтений и готова к смелым экспериментам. Один из тех, с чьим именем связывают перемены на сцене, — Евгений Маленчев. Накануне Дня театра и очередной премьеры «Королевские ворота» встретились с режиссёром, чтобы узнать, как он выбирает пьесы, что думает о конформизме и почему считает Булгакова особенным автором для Калининграда
— Смотрите, что важно. Рязанов стал участником собрания на «Мосфильме» и после этого, потрясённый, написал со своим постоянным соавтором Эмилем Брагинским сценарий, который показал нам неказистую сторону человеческой природы. Сценарий во многом повторил сюжет собрания, которое произошло в реальности, но авторы не остановились на этом. Они как будто решили пойти немного дальше, настаивая на том, что всё-таки человек не безнадёжен, и нужно дать ему шанс. К примеру, Рязанов подробно описывал свои угрызения совести после того собрания, потому что он, на тот момент уже режиссёр с именем, его мнение могло повлиять на ситуацию, но он не нашёл в себе сил, чтобы заступиться за своих коллег, которых совершенно несправедливо исключили из кооператива. Для него это было довольно сильным человеческим переживанием. И вот в сценарии мы видим, что появляется персонаж, который не только испытывает похожие угрызения совести, называет себя трусом, но и всё-таки находит в себе силы заступиться. Поэтому было бы неправильно делать «Гараж» только о расчеловечивании, хотя это очень важная сегодня тема. Найти в этой истории возможность очеловечивания — вот тогда имеет смысл делать этот спектакль.