текст: Ирина Несова
фото: Егор Сачко
Известный своими трактовками классических произведений Валерий Гроховский о том, почему джаз никогда не станет массовым искусством и о кончине музыкальных гениев
Валерий Гроховский
Джазовый пианист, композитор. Родился в семье знаменитого музыканта и дирижера Александра Гроховского. Образование: музыкальная школа, Московское музыкальное училище и Институт имени Гнесиных по классу фортепиано. Победитель международного конкурса имени Бузони (Италия, 1989 г.). Профессор Техасского университета по классу фортепиано (США). Руководитель российско-американского «Джазовое трио». Заведует кафедрой инструментального джазового исполнения Академии имени Гнесиных.
Вы увлеклись джазом в тот период, когда отношение к нему потеплело?
— Играть джаз мне запрещал отец, хотя сам он был одним из первых руководителей джазового оркестра и в нашем доме всегда звучала эта музыка. Слушать разрешалось, играть — нет. Я тогда еще был ребенком, обучался классической игре на фортепиано, и часто бывало так, что, играя какой-нибудь этюд, сбивался и переходил на импровизацию в джазовом исполнении. Отец был недоволен и говорил, что все это ерунда. А скорее всего, опасался, что мое увлечение может навредить академическому образованию. К джазу тогда относились не то чтобы как к второсортной музыке, его считали полупрофессиональным жанром. Впрочем, и школы джаза тогда в России не было, музыканты были самоучки, играли между сеансами в кинотеатрах, в ресторанах. Когда я поступал в училище, там открылось как раз эстрадное отделение. Но изучать на самом деле еще было нечего, не было программ. В то же время рядом существовала уже устоявшаяся школа, в принципе, конвертируемая во всем мире. Ведь хороший академический пианист всегда востребован, и на Западе, и в России. И я сделал правильный выбор. Другое дело, что у музыканта должен быть расширенный кругозор, он не может заниматься только одним жанром. Это все равно что писатель будет, сидя в комнате, создавать произведения, не выходя на улицу.
— В музыкальной культуре России все еще превалирует эстрада и попса?
— Безусловно, попса более доступна, она своего рода пропаганда свободной жизни для молодежи. Эту музыку можно легко напеть, наиграть, она не настолько профессионально озвучена. Когда дело касается настоящих звуковых тканей, человек, чтобы их воспринимать, должен быть музыкально развит, знать стилистику, историю музыки. К джазу сейчас очень хорошо относятся, но массовым искусством он никогда не станет.
— То есть до джаза нужно дорасти?
— Его нужно понимать, эта музыка предполагает личное восприятие, почти интимное, его надо чувствовать, уметь сопереживать. Он нацелен на персону. Именно этим объясняется то, почему нет пропаганды джаза.
— Если говорить с профессиональной позиции, от своего прежнего амплуа «полукровки» джазу удалось избавиться?
— Сейчас уже начали понимать, что это не просто набор звуков. Это особый музыкальный язык, на котором нужно говорить без акцента. Его надо изучать, заниматься. В джазе до определенного времени было очень много ненаписанного материала, он вообще чаще воспринимался на слух. Есть академические музыканты, которые считают, что им сыграть джаз проще простого. Ничего подобного! Нельзя пренебрегать знаниями. В этой сфере своя эстетика. Хотя в свое время говорили, что это музыка бедных. Но уже тогда люди, которые разбирались в джазе, например, Оскар Питерсон (один из самых выдающихся пианистов — виртуозов джаза. — Ред.), показывали миру, что это ремесло, которое подразумевает багаж знаний и отличное владение техникой. Я работал в Америке 10 лет и знаю, как обучаются ремеслу джаза.
— Как вы попали в Америку и что сейчас популярно на родине джаза?
— Опера, шоу, мюзикл на пике моды. Там это делают потрясающе. Поют исключительно под оркестр, живьем. Там нет такого понятия, как минусовка. История с Америкой началась спонтанно. Я приехал туда по обмену и просто так, на удачу, решил подать заявление на работу, а конкурс был 100 человек на место. Мне говорят: мы вас берем. А я отвечаю: да я же просто турист, у меня и документов соответствующих нет. И я остался там на десять лет. При Клинтоне было замечательно, потом пришел Буш и началось сокращение финансирования гуманитарной сферы. Я уехал.
— Опыт работы за океаном оказался полезным?
— Конечно. Я теперь знаю, какую можно создать теоретическую базу. Меня пригласили работать в Гнесинскую академию, где с прошлого года я возглавляю кафедру инструментального джазового исполнения. Студенты занимаются по разработанным мною учебным программам. Насколько это будет эффективно, не знаю. Сейчас моим ребятам даже в голову не приходит, что можно сыграть Шопена в джазовой обработке, во всяком случае, обучение организует.
— Музыканты, кажется, единственные представители нашего общества, которые не зависят от политических раскладов. Так ли это? В вашей среде ощущалась волна санкций?
— Мы не смогли поехать на джаз-фестиваль в Хельсинки. Хотя сначала нас финны пригласили на хороших условиях, потом была долгая переписка, в ходе которой условия становились хуже, и в конечном итоге нам отказали вовсе. Санкции стали причиной или просто злополучное совпадение, не знаю. Политика — особое искусство провокаций, пусть ею занимаются специально обученные люди. С музыкой это не должно быть связано, музыканты должны ездить, выступать.
«Помню, в Сан-Антонио пошел в баптистскую церковь на служение, а там, как в американских фильмах, — певцы, хор, танцы. Когда смотрел это в кино, думал — а, ерунда, цирковое представление. А там понял — все взаправду. До этого момента я считал себя уравновешенным человеком, но там у меня эмоции просто зашкаливали. У меня текли слезы, я дергался в такт ритму, я сопереживал»
— Политические выступления Макаревича в среде музыкантов обсуждаются?
— Да, говорили об этом. Я не могу сказать, что он человек не думающий. Напротив, он переживает за все, что происходит сейчас на Украине, у нас, в соседних странах. Просто он взялся не за то. Надо заниматься своим делом.
— Хотите сказать, что лучше бы он выразил свои переживания в песнях?
— Однозначно. Как музыкант он должен был говорить на «своем» языке. Не надо было лезть в политику и провоцировать такую реакцию, которую он получил в ответ.
— Существует определенная схожесть между людьми и животными. А есть аналогии в музыке? Могут ли у вас люди вызывать ассоциации с музыкальным произведением?
— Люди, вызывающие музыкальные аналогии, — это диагноз (смеется). Мелодия может возникнуть, скорее, через чувства к человеку. Я писал музыку своей второй жене. Это особая энергетика и в основном позитивная. Все в жизни человека должно быть сбалансированным и полезным. Самое полезное в еде, например, это салат.
— Как джаз в музыке?
— Джаз как салат? Не стал бы утверждать, что джаз полезен для психики, он может оказывать разное воздействие. Я помню, в Сан-Антонио пошел в баптистскую церковь на служение, а там, как в американских фильмах, — певцы, хор, танцы. Когда я смотрел это в кино, думал — а, ерунда, цирковое представление. А там я понял — все взаправду. До этого момента я считал себя уравновешенным человеком, но там у меня эмоции просто зашкаливали. У меня текли слезы, я дергался в такт ритму, я сопереживал.
— Есть что-то, что вы выбросили в корзину?
— Мой старший брат, известный композитор, когда-то был учеником Арама Хачатуряна. Однажды он пришел к нему домой и увидел своего учителя сидящим на антресоли, тот рылся в какой-то потертой коробке. Хачатурян доставал оттуда куски бумаги — это были обрывки нот, — собирал их и напевал. Он тогда сказал — никогда ничего не выбрасывай, сложи в корзину, авось пригодится. Я тоже могу с уверенностью сказать — нет ничего лишнего, все, даже любая мелочь, приводит к конечному результату. Я так писал сюиту «Битлз», последнее из семи произведений у меня никак не получалось. Ступор, мучения, а время поджимает. Но мелодия пришла, потому что я все время думал, настукивал, нашептывал, прислушивался к разным звукам и собирал их по крупицам.
— Мы все знакомы с именами гениев, произведения которых в том числе исполняете и вы — Бах, Моцарт. Наш современный век, по-вашему, родил подобных музыкантов, имена которых войдут в список легендарных?
— Идеальную звуковую высотность уже изобрели. Раз и навсегда. Таких людей, как Бах и Моцарт, никогда уже не будет. Они были первыми, и они же стали основателями всего того, что сейчас есть в музыке. Ни одной помарки в партитуре. Они будто знали наперед, как и что должно звучать в идеале. Это сродни тому, как построить дом на века, чтобы потом его просто декорировать.
— То есть эпоха гениев закончилась, остались декораторы?
— Что-то вроде того. Сегодняшняя музыка — это симбиоз. Будут непременно появляться на дереве-основе свои отростки, веточки, гибриды, черенки, возможно, даже грибы.
— Каким был для вас 2014 год?
— В этом году моему отцу исполняется 90 лет, и я планирую устроить в его честь большой концерт в Москве, пригласить всех джазменов, хочу, чтобы и он сам поиграл с удовольствием. Для меня это самое большое событие уходящего года. В остальном у меня прекрасная преподавательская работа, которая доставляет удовольствие, множество творческих планов и огромное желание — чтобы в этом году прекратились все кровопролитные события.
Валерий Гроховский завершил XI Международный музыкальный фестиваль «Джаз в филармонии» программой «От Баха до «Битлз», выступив в составе «Джазового трио» совместно с Государственным академическим камерным оркестром России под руководством Алексея Уткина. Фестиваль прошел с 14 по 18 ноября в областной филармонии имени Светланова при поддержке дипломатических представительств Германии, Польши, Литвы, Латвии и США.
