Почётный гражданин сразу двух городов – Калининграда и Кемерова – готовится играть традиционные декабрьские спектакли в Драмтеатре. Уже классический, но не теряющий актуальности «Прощание с бумагой» будет показан 28 декабря. На следующий день, 29 декабря, Евгений Гришковец представит совершенно новый монолог-концерт под названием «Порядок слов», над которым он завершил работу осенью 2023 года. «Королевские ворота» встретились с автором накануне показов и обсудили юбилеи, выступления на «Вагонке», психотерапию, а также вместе отрефлексировали изменения последних лет
– В этом году исполнилось 25 лет вашему дебютному спектаклю «Как я съел собаку». Вы отмечали как-то эту дату?
– Нет, я уже устал её отмечать. Дело в том, что фактический триумф спектакля «Как я съел собаку» с вручением «Золотых масок» был в 2000 году. Тогда было триумфальное покорение Москвы, спектакль был у всех на устах, тогда только и говорили, что он произвёл революцию в театре… Мы хотели отметить фактическое триумфальное 20-летие этого спектакля в 2020 году, был заявлен большой тур по всей России, но случилась пандемия. И афиши остались не расклеенными, и билеты были… ну, понятно. И я больше не хочу ничего.
– К юбилейным датам не питаете слабость?
– К чужим да, к своим – нет.
– Вы до сих пор продолжаете играть этот спектакль, на декабрь у вас намечен показ в Москве. Претерпел ли он за прошедшее время какие-то изменения?
– Если взять спектакль образца 1999-2000 годов и сегодняшний, то они совпадают процентов, быть может, на двадцать. Я сейчас играю его пятую редакцию, и ясно, что уже всё изменилось, я изменился. Но самое главное, что больше всего меня радует, – это то, что, как в 2000 году основному зрителю этого спектакля было 25-28, 35-38 лет, так он и остаётся в этом возрасте. Этот спектакль имеет такую возрастную аудиторию. Когда я начал его играть, мне было 33 года. И сейчас мой зритель такой же, около тридцати лет, плюс-минус. Этот спектакль не стареет вместе со своими поклонниками, которые прожили с ним почти четверть века. Он всё время находит новую аудиторию. И понятно, что реалии Советского Союза, которыми 20 с лишним лет назад этот спектакль был переполнен, сейчас их просто нет. Сейчас он наполнен сегодняшними реалиями. Я стараюсь этот спектакль играть про сегодня, а не про вчера.
– Недавно читал книгу про историю «Вагонки», выпущенную 15 лет назад, и там целая глава посвящена тому, как в клубе состоялась калининградская премьера «Как я съел собаку». Помните, как это было?
– Это был первый показ спектакля в Калининграде. В фойе были выставлены две «Золотые маски», это были первые «Золотые маски», которые приехали вообще в Калининград, я был первым областным лауреатом этой награды. С тех пор их получал Евгений Марчелли (интервью с Е. Марчелли читайте в ноябрьском номере КВ. – Ред.), но не с Тильзит-театром, а с другими театральными коллективами. Я к тому моменту уже третий год жил в Калининграде, и, конечно, уже обзавёлся и знакомыми, и соседями, и теми людьми, которые были учителями моих детей, и врачами, к которым мы ходили. Было большое общение, но никто из этих людей не видел того, что я делаю. Я был инкогнито. Я к тому моменту играл спектакли в других городах, и, конечно, на эту постановку пришли и соседи, и друзья новые, и врачи, и учителя. Наконец-то они увидели, чем я занимаюсь. Тем более на «Вагонке», в этом легендарном клубе. Это был очень важный спектакль, и с этого момента я стал понятен и известен горожанам. И «Вагонка» сделала всё, чтобы в рамках музыкального клуба можно было его показать. В конце спектакля я уходил не за кулисы, которых нет в малом зале, а выходил на балкон «Вагонки», который над центральным входом. Это было занятно.
– Да, в книжке про это есть. Волнительно играть для тех, кого вы знаете?
– Конечно. Самое волнительное – это играть для родственников и знакомых.
– Вообще насколько большую роль играет место, где вы выступаете, сильно ли оно влияет на то, как проходит постановка?
– Место влияет не сильно, сильно влияет публика. А так можно и в коридоре показывать. Я однажды играл спектакль в железнодорожном депо между двумя локомотивами. И такое было. Где я только не играл спектакли! Всё зависит от публики, она важна. Могу сказать, что в России вообще нет плохой публики. Другое дело, что есть публика, щедрая на эмоции, а есть скупая. Чем севернее, тем она более скупая, а чем южнее, тем щедрее. Но бывает слишком щедрая, когда тебя заваливают смехом и аплодисментами. Когда ты вроде бы ничего не делаешь, а они уже радуются. В Калининграде публика внимательная, привыкшая к тому, что сюда приезжает много артистов и с удовольствием играют на разных фестивалях. «Балтийские сезоны» способствуют развитию. Калининградская публика насмотренная, доброжелательная, хорошая, внимательная и довольно щедрая. Они рады всё-таки тому, что я местный.
– Как вы относитесь к психотерапии?
– Нормально. Я знаю, что среди психотерапевтов очень много шарлатанов, но те люди, которые являются настоящими специалистами, они делают полезное и спасительное для многих людей дело. Я понимаю природу вашего вопроса. Когда меня относят к числу психотерапевтов, я не согласен.
– У меня немного про другое был вопрос. Вам всегда поразительно точно удавалось связывать какие-то детские и подростковые события и впечатления с тем, как они отразились на вашей последующей жизни. Не кажется ли вам, что в этом есть что-то от психотерапии?
– Дело в том, что очень многие психологи часто меня цитируют. И я понимаю почему. Потому что сами они так сформулировать не могут. Писатель лучше может формулировать. Я, может, не знаю психических и психологических механизмов, но я лучше умею формулировать, я пользуюсь гораздо большим количеством слов, я точнее, я писатель. Но наши задачи разные. Если терапия направлена на то, чтобы человеку помочь, то искусство чаще всего обращается к тому, чтобы человека встревожить. Чтобы человек о чём-то задумался, встревожился, может быть, даже вышел из зоны комфорта. У искусства такая задача, гуманистическая. Чтобы у человека осталось тревожащее, не успокаивающее впечатление после спектакля. А у психотерапии несколько другие цели, они медицинские всё-таки. Психотерапевты, наверное, скажут по-другому, но так я это понимаю. Это все-таки лечение. Это работа с отдельным человеком.
– Вы когда-нибудь обращались к услугам психолога?
– Было такое.
– Я смотрел одно из ваших относительно недавних интервью, вы там рассуждали про депрессию и о том, что это состояние, которое необходимо прожить, пережить, пропустить через себя и в конце выплыть в нормальное состояние.
– Многие, кто не переживал этого, думают, что депрессия – это плохое настроение. Нет, это настоящее заболевание. Оно может быть и опасным, смертельным. Я знаю людей, которые не вышли из депрессии и погибли. Это невыносимое ощущение, это страдания самые настоящие, которые можно сравнить со страданиями от серьёзной физической боли. И может быть даже затяжная депрессия, она тяжелее. Тут нужна серьёзная работа и помощь. И те шарлатаны, которые работают на поле психотерапии, наносят страшный вред. Как и любые шарлатаны, они – преступники. Но я обращался к выдающемуся психотерапевту, которая сделала буквально несколько штрихов, и помогла. Я просто не видел выхода. Я смотрел и не видел простого решения, которое может подсказать психотерапевт. Здесь нужен человек, которому ты можешь доверять, который в этой сфере умнее тебя.
– Что вы думаете по поводу повальной моды на психотерапию?
– Понимаете, 90% людей, которые на неё ходят, во-первых, в этом не нуждаются, а во-вторых, они встречаются с шарлатанами. Как многие люди, которые совершенно не нуждаются в похудении, гробят своё здоровье на каких-то адских диетах. Как многие юные барышни, которым не нужны никакие пластические операции и увеличение каких-нибудь губ или других частей тела, уродуют себя. Точно так же и с психотерапией. А ведь очень важно, чтобы пластический хирург был специалистом, чтобы он мог отговорить человека от какой-то дурацкой пластической операции, которая ему не нужна. Так и настоящий специалист-психотерапевт, психолог объяснит человеку, что ему противопоказано то, что он хочет. А шарлатан возьмёт деньги и его уже не интересует результат.
– Более десяти лет назад вы прогнозировали смерть социальных сетей, говорили, что через пять лет все оттуда выйдут и вернутся в реальную жизнь. Но соцсети по-прежнему есть и вовлекают в себя всё больше людей. Тяготит ли вас это?
– Этого пока не произошло, слишком большие деньги задействованы в этой индустрии. Но понятие информационной гигиены стало не просто чем-то условным, для многих людей оно стало нормой жизни. И таких людей много, всё больше и больше. Это будет признаком как раз образования, внутренней работы и серьёзного самовоспитания. Конечно, нужно вырываться, избавляться от этого и выходить в реальную жизнь. Это произойдёт непременно, и я вижу, что молодые люди, как мой сын, например, уже уходят из соцсетей и в них не присутствуют. Они пришли к тому, что интернет является хорошим, удобным и во многом незаменимым инструментом. Но не жизнью.
– Вы ждёте оздоровления общества?
– Я бы не сказал оздоровления, но отрезвления. Когда люди поймут, что это им совершенно не нужно, что это мешает, что это не жизнь, это фикция, это источник беспрерывного невроза. Соцсети – это причина их подавленного состояния, трата времени, неоправданная трата денег. Самое главное – это стресс и негатив.
– Из того, что вы сейчас сказали, можно заключить, что вы считаете соцсети злом.
– В том виде, в каком они сейчас существуют, и то, как в них живут подавляющее число людей, это абсолютное зло. Потому что это фиктивная жизнь. Люди не запоминают 90% того, что они прочли, это отнимает у них массу времени, сил и нервов.
– А что вы думаете об искусственном интеллекте?
– Я вообще не понимаю, что это такое. Будет ли конкуренция между человеком и искусственным интеллектом в области литературы? Убеждён, что нет, поскольку человеку нужен человек. Но это мои убеждения, на них можно наплевать и растереть. Кому-то неважно, написал это человек или сгенерировал компьютер. Могу с уверенностью сказать, что если случится какой-то неуспех у книги или у музыкального произведения, которое написано искусственным интеллектом, то он горевать не будет. А писатель или музыкант будет. Искусственный интеллект не может уйти в запой (смеётся).
– Готовясь к этой беседе, я смотрел одно из ваших интервью, которые вы давали пару лет назад. Оно начиналось с того, что у вас спрашивают: «Как дела?», а вы отвечаете: «Плохо». Вы ощутимо переживали за будущее театра и гастролей в связи с пандемией и локдауном. Что в итоге поменялось в этой отрасли?
– Я больше года не мог выйти на сцену [во время пандемии], а это суть моей работы и жизни, я это люблю. Сейчас театры заполнены. В хорошие театры не попасть, в плохие никто не хочет ходить, но даже в плохих театрах есть публика. Люди хотят быть вместе. Но сейчас очень сложное время, чтобы определиться с тем, как и о чём говорить в театре, как и о чём снимать кино. Очень много важных и знаковых людей для театра, музыки, литературы уехали и пребывают в растерянности. Те, кто остался и работает, с трудом находят способ высказывания. О чём и как говорить. Но это совместная работа и того, кто говорит, то есть художника, и того, кто это читает и слушает. Очень сложное, трагическое время мы сейчас переживаем… Но эти сложности рождают творческий азарт. И я пребываю в состоянии творческого азарта. Я написал совсем свежую работу, которую закончил в начале осени – концерт «Порядок слов», премьеру которого я буду давать здесь в декабре. Это мой ответ на то, как и о чём нужно говорить сегодня и сейчас русскому писателю с соотечественниками – своими слушателями и читателями.
– Вы начали работать над этой постановкой во время локдауна?
– Нет, это прямо совсем свежая работа, которая написана в конце лета и начале осени. Я сел и за два месяца написал этот огромный материал. Это прямо остро-сегодняшний и совсем свежий литературный материал, который я к настоящему моменту сыграл всего два раза, и понимаю: да, мне удалось. Я доволен результатом, что со мной бывает очень редко.
– Хочу поделиться с вами наблюдением и, возможно, вместе как-то отрефлексировать перемены в обществе. В ноябре после работы я отправился в актовый зал КГТУ на улице Баранова, где проходил «Фестиваль поколений», на котором выступали музыканты, имеющие отношение к университету. Там выступали как давние коллективы, которые собирались и играли в университете в 1990-х, до современных студенческих рок-бэндов. Через университетский профком распространили несколько сот билетов, но когда я туда пришёл, то застал в зале всего около двух десятков человек, из которых студентов было примерно четверо. Краем уха я услышал, что после пандемии стало невообразимо сложно собирать студентов вместе, что молодёжь через силу собирается на любые мероприятия и в массе своей старается их избегать. Не кажется ли вам, что именно для молодого поколения всё, что происходило за последние три года, нанесло непоправимый ущерб?
– Этим ребятам не повезло. Сильно. Это пройдёт, и со временем они захотят встречаться с другими людьми, быть вместе и понимать, что это незаменимо. Но другое дело, что юность-то закончится. У них второй юности не будет. А именно в юности какие-то совместные концерты, клубные вечеринки, то, что называлось «тусовкой», – это весело, беззаботно. Юношеское здоровье, когда можно до утра куда-то вместе идти – это не повторится. Им просто не повезло. А у следующего поколения это снова будет непременно. Ну что такое локдаун, сколько этих эпидемий было за историю человечества? Всё возвращалось всё равно. Этим не повезло. Я им могу только посочувствовать.
– Вчера я смотрел видеозапись вашего моноспектакля «Прощание с бумагой» и мне показалось, что это совершенно блестяще.
– Спасибо. Я его сейчас с удовольствием исполняю, играю много, и этот спектакль становится всё более актуальным.
– Я вот как раз хотел это обсудить. Я слушал вас, и у меня возникла мысль, которая, возможно, покажется вам конспирологической, но она заключается в том, что времена и эпохи и без того сменяли друг друга всё быстрее, но кому-то пришло в голову всё ускорить и для этого устроить ковид с локдауном.
– Когда я родился в 1967 году, в этот момент человечество насчитывало три миллиарда. Я прожил 50 лет, и к моим пятидесяти годам жило уже семь миллиардов. К моему рождению человечество долго-долго накапливало три миллиарда, а потом как будто нажало на газ, и – раз! Умножилось и перевалило в два раза за какие-то полвека. А до этого несколько тысячелетий накапливало. Вот миллиард людей жил, было много значимых событий и значимых людей. Потом это всё размазывалось, размазывалось… Как было сказано, культура как масло: чем шире размазываешь, тем тоньше слой. И всё это несущественное… Пока мы не научимся жить в таком количестве, не привыкнем к тому, что нас так много и объять необъятное невозможно, нужно сконцентрироваться на чём-то конкретном. Не пытаться посмотреть новости всего мира, а поинтересоваться новостями своего околотка, своего города, своего двора. Понять, что вот здесь важнейшие события и что вот такая твоя жизнь. И чем больше ты придаёшь значения какому-то незначительному событию, тем оно значительней для тебя. Тогда ты можешь почувствовать свою более значительную жизнь. А не метаться по интернету, прочитывая всю полоску новостей, из которой ты не запоминаешь ни черта. Всё равно рождение твоего ребёнка для тебя – самое главное событие, даже если их рождается в семь раз больше, чем двести лет назад. Ценить надо то, что у тебя есть. А возвращаясь к вопросу, да не знаю я, что с этим делать. Либо всё устаканится и придёт к какому-то жизненному укладу, к которому привыкло человечество, либо всё к чертям рухнет. Рухнет, и мы опять начнём с нуля что-то восстанавливать. Я в этом смысле знаю не больше, чем любой мой читатель. Ведь мои книги читает и врач, который гораздо лучше знает анатомию. И бизнесмен, который лучше меня знает законы экономические. И юрист, который знает намного лучше меня законы. Но они читают писателя, который знает меньше всех, но острее это выражает.